Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 103 – Мария Соник

Лайам бросил на меня взгляд. В его серых глазах, всегда таких непроницаемых и насмешливых, сейчас плескалась совершенно несвойственная ему смесь паники, обреченности и какой-то мальчишеской беспомощности. Я лишь пожала плечами, не в силах сдержать злорадную улыбку. Это была его семья, не моя. Пусть сам выкручивается. Это была карма, и она была прекрасна.

— Ладно, — выдохнул он, как идущий на эшафот. — Но только ненадолго. Буквально на одну чашку чая.

Дом Сесиль и Марка оказался не просто домом — это был портал в иной мир. Уютный, светлый, пропитанный любовью и заботой, с огромным камином в гостиной, на полке которого стояли смешные детские поделки и фотографии в деревянных рамках. В воздухе витал божественный, сводящий с ума запах свежей выпечки, ванили и топленого молока. Нас буквально втянули внутрь, усадили за большой дубовый стол, покрытый вышитой скатертью, и через минуту на меня обрушился целый ураган из звуков, эмоций и мелькающих лиц.

Сначала прибежали дети. Двое мальчишек, вихрь из коленок и локтей, лет семи и пяти. У них были такие же светлые, пшеничные волосы, как у Лайама, но в отличие от его холодной красоты, их лица сияли веснушками и беззубыми улыбками. Они с диким, восторженным визгом «ДЯДЯ ЛАЙАМ!», который, казалось, поднял на дыбы вековую пыль на люстре, бросились ему на шею, повиснув гроздьями. И он — Лайам ap'Шайн, человек-айсберг, наследник древней магии, гроза демонов и разбиватель сердец — рассмеялся. Это был не его обычный сардонический смешок. Это был низкий, вибрирующий, искренний смех, и он, недолго думая, подхватил обоих пацанов на руки, закружив по комнате. У меня перехватило дыхание. Потом в гостиную, вытирая руки полотенцем, вошел Марк — старший брат Лайама. И я замерла, пригвожденная к месту этим зрелищем.

Они были из разных вселенных. Там, где Лайам был угловатым, резким, опасным, с вечной тенью сардонической улыбки на губах и пугающей грацией хищника, Марк оказался спокойным, мягким, с добрыми, чуть усталыми глазами за стеклами очков в тонкой оправе. Его движения были плавными, обволакивающими, голос — тихим баритоном, от которого веяло покоем. Он смотрел на жену, суетящуюся у плиты, с такой абсолютной, щемящей нежностью, что у меня защемило сердце. Это была любовь — тихая, уверенная, навсегда.

— Лайам, — сказал он, подходя и пожимая брату руку. Не похлопывая по плечу, как те придурки на площади, а именно пожимая — крепко, по-мужски. — Рад тебя видеть. Ты совсем пропал. Мы уж думали, ты завербовался в какой-нибудь тайный орден.

— Дела, — коротко, сухо ответил Лайам, и я мгновенно заметила, как он напрягся. Как вся его фигура, только что расслабленная в игре с детьми, снова обрела жесткость клинка.

Марк перевел взгляд на меня, и его глаза, усталые, но проницательные, потеплели. Он улыбнулся мягко, по-отечески.

— А вы, должно быть, Эйра? Сесиль уже прожужжала мне все уши. Проходите, чувствуйте себя как дома. Вы — первая девушка, которую этот отшельник привел в наш дом.

Меня усадили за стол, словно почетного гостя, вручили огромную, горячую чашку ароматного чая и кусок того самого яблочного пирога, который таял на языке. Дети, забравшись к Лайаму на колени, требовали, чтобы дядя Лайам показал им боевые приемы, обещая, что никому не расскажут. Сесиль, подливая мне чай, без всякого стеснения расспрашивала, как мы познакомились, какая у Лайама успеваемость и не обижает ли он меня. А Марк просто сидел во главе стола, откинувшись на спинку стула, и смотрел на брата с легкой, понимающей, чуть грустной улыбкой человека, который знает то, что не знают другие.