Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 165 – Мария Соник

Рана уже затянулась. Моя магия сделала своё дело, оставив лишь тонкий, чуть розоватый шрам, змеящийся под остатками рубашки. Но каждая клетка моего тела помнила, как его горячая кровь скользила между моих пальцев. Как его сердце, спотыкаясь, билось прямо под моей ладонью. Сейчас я не плакала. Слёзы кончились там, на поле боя, высохли на щеках солёными дорожками. Я просто шла, глядя прямо перед собой, в широкую спину Грега, и пыталась думать о чём-то хорошем. О чём-то простом, бытовом, уютном. О том, что практика наконец-то сдана — с кровью, с мясом, но сдана. О том, что все четверо — мои несносные, громогласные, бесстрашные идиоты — живы. О том, что через час, когда мы доберёмся до общежития, я смогу забиться в свою комнату, упасть лицом в подушку и просто закрыть глаза. Просто перестать существовать на несколько часов. Просто забыть этот день как страшный сон. Но мысли отказывались слушаться. Они путались, цеплялись одна за другую острыми крючками, и вместо долгожданного покоя внутри меня нарастало что-то чёрное, липкое, неконтролируемое. Дрожь.

Сначала это было почти незаметно — лёгкое покалывание в кончиках пальцев, словно я слишком долго держала их в ледяной воде. Я машинально сжала и разжала кулаки, списывая всё на холодный вечерний ветер, пробирающийся под мантию. Но через минуту дрожь поднялась выше, захватывая запястья, впиваясь в локти мелкими иглами. Мои руки начали трястись уже не мелко, а крупно, ощутимо, так что пришлось спрятать их в складках мантии. Чёртов ветер. Чёртов холод. Но внутри меня, под рёбрами, разрасталась ледяная пустота, и я вдруг осознала с пугающей ясностью: это не холод. Это не физическая усталость, не боль в натруженных от заклинаний пальцах. Это паника. Ужас. Чистый, концентрированный, сжатый в тугую пружину страх, который я держала в себе на протяжении всего боя. Я запретила себе бояться там, на Полигоне, потому что, если бы я испугалась, я бы умерла. Если бы я позволила себе осознать, что Лайам истекает кровью у меня на коленях, мой дар бы схлопнулся, и он бы умер тоже. Поэтому я приказала себе онеметь. И вот теперь, когда опасность миновала, когда разгорячённые парни ушли вперёд, этот спрессованный ужас рвался наружу, раздирая меня изнутри.

Я остановилась. Просто встала посреди дороги, в этом чёртовом поле, на полпути к безопасности. Ноги перестали меня слушаться — они стали ватными, чужими. Я обхватила себя руками изо всех сил, вцепилась пальцами в плечи, пытаясь унять крупную, почти конвульсивную дрожь, которая колотила всё тело. Зубы выбивали громкую, позорную чечётку, и мне казалось, что этот стук слышно даже в башнях Академии. В висках застучала кровь, а перед глазами всё поплыло — не от слёз, а от резкого, невыносимого спазма, сдавившего горло. Я попыталась вдохнуть и не смогла. Воздух застрял где-то на полпути, горло сжало стальным обручем. Я начала задыхаться.

— Эйра? — его голос раздался не сзади, а прямо надо мной, близко, тревожно. Он возник мгновенно, материализовался из воздуха, как будто телепортировался. В его серых, как грозовое небо, глазах погасли все черти. Осталась только острая, режущая тревога. — Эйра! Что с тобой? Посмотри на меня!

Я открыла рот, чтобы выдать стандартное, годами отработанное «всё в порядке, не твоё дело, я просто устала». Но вместо слов из горла вырвался только жалкий, сдавленный, животный звук — не то всхлип, не то стон. Это был звук человека, который долго держался и наконец сломался. Меня трясло так, что я не могла удержать равновесие. Мир вокруг качался, плыл, терял очертания, превращаясь в размытое пятно. Я не могла взять себя в руки. Не могла приказать себе успокоиться, как делала это сотни раз до этого. Не могла сделать вид, что всё хорошо, потому что всё было не хорошо. Всё было ужасно. Он был на волосок от смерти.