Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 185 – Мария Соник

И в этот самый момент между нами материализовалась кошка.

Багира возникла из ниоткуда — прямо из сгустившегося воздуха, из тени, отброшенной ближайшим стеллажом, из самой сердцевины магического поля, пропитывающего библиотеку. Чёрная, полупрозрачная, сотканная, казалось, из дыма и лунного света, с огромными горящими изумрудными глазами, в которых плескался животный, первобытный ужас. Она прыгнула прямо на мои колени — прицельно, отчаянно, — втиснулась своим горячим, дрожащим тельцем между мной и Лайамом и прижалась ко мне так сильно, будто я была единственным спасением, единственным укрытием в целом мире. Её острые когти, похожие на маленькие сапфировые иглы, вцепились в плотную ткань моей мантии с такой силой, что я почувствовала уколы даже сквозь несколько слоёв одежды. Она дрожала — крупной, непрекращающейся, судорожной дрожью, которую я ощущала каждой клеточкой своего тела. Из её маленького горла вырывался не привычный довольный мурлык и не философское «мяу», а какой-то жалобный, сдавленный, надрывный писк, переходящий в тонкий, едва слышный скулёж.

— Багира? — выдохнула я, опуская взгляд на кошку, и весь любовный дурман, всё наваждение, всё сладкое головокружение слетело с меня в одно мгновение, оставив только ледяную, обжигающую тревогу. — Что ты здесь делаешь? Что случилось?

Лайам замер в каком-то миллиметре от моего лица. Я услышала его сдавленный выдох — резкий, разочарованный, полный той особенной мужской досады, когда момент безвозвратно упущен. Он медленно, очень медленно выпрямился, переводя взгляд с моего лица на кошку и обратно. На его лице, словно облака, гонимые ветром, промелькнула целая гамма чувств: сначала удивление, почти детское, потом разочарование — такое острое, что его можно было резать ножом, затем досада на саму вселенную, которая влезла между нами в самый ответственный момент. Но всё это исчезло в ту же секунду, как только он увидел, в каком состоянии Багира. Его черты заострились, взгляд стал собранным, цепким, колючим. Весь любовный пыл сменился той холодной, расчётливой серьёзностью, с которой он выходил на самые сложные практические испытания.

— Она ранена? — спросил он, и голос его прозвучал совсем иначе. Жёстко. Отрывисто. По-деловому.

Я уже вовсю осматривала кошку. Мои руки действовали сами, на автопилоте, отработанными движениями боевого целителя. Провела ладонями по её бокам, прощупывая рёбра — целы, не сломаны. Ощупала позвоночник — позвонки на месте, без смещений. Проверила живот — мягкий, но напряжённый от страха. Ран не было, крови не было, никаких внешних повреждений. Но она дрожала — крупной, неутихающей дрожью, — и её крошечное сердце колотилось так быстро, так отчаянно, что я чувствовала этот бешеный ритм даже сквозь густую шерсть, даже сквозь собственную мантию. Она прижималась ко мне, зарываясь мокрым носом в сгиб моего локтя, и тихо, жалобно, на одной ноте скулила, как ребёнок, которого мучает ночной кошмар.

— Нет, — ответила я, продолжая осмотр и чувствуя, как внутри нарастает холодная, вязкая тревога. — Ран нет. Крови нет. Она напугана. Очень сильно напугана. До ужаса, до паники. Что-то случилось, Лайам. Что-то очень плохое.

— Котята, — сказал он вдруг, и в этом слове было столько мрачного понимания, что я резко подняла на него глаза. — Ты помнишь? На чердаке. Старое крыло. У неё же были котята. Трое.