Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 187 – Мария Соник

Лайам бежал справа, вровень со мной, и в его движении не было ни капли моей истеричной паники. Это было дыхание бойца, привыкшего к марш-броскам по пересечённой местности, к ночным рейдам и засадам, — размеренное, собранное, почти механическое совершенство. Но я слишком хорошо его знала, чтобы купиться на этот фасад спокойствия. Я видела, как напряжены его плечи, обтянутые чёрной формой боевого факультета, как на шее вздулись вены, а желваки на скулах превратились в каменные узлы. В его левой руке, поднятой высоко над головой, пульсировал магический светильник — не обычный огонь, а холодное, голубоватое пламя, заключённое в сферу из серебристого металла. Оно отбрасывало на стены резкие, пляшущие тени, делая нас похожими на пару беглых преступников, спасающихся от погони. В каком-то смысле, так и было: погоня за нами уже началась, просто преследователи об этом пока не знали.

Наконец, мы достигли последнего пролёта. Старая, рассохшаяся дверь чердака маячила перед нами, как врата в иное измерение. Я толкнула её плечом, не сбавляя скорости, даже не проверяя, заперта ли она (она никогда не запиралась, местные завхозы были на удивление безалаберны, и я мысленно поклялась поставить им свечку в храме Всех Святых за это разгильдяйство). Дверь с мерзким, пронзительным скрипом, способным разбудить половину восточного крыла, распахнулась, и мы ввалились внутрь.

Чердак встретил нас тишиной. Нет, не просто отсутствием звуков. Это была та самая тишина — густая, вязкая, как болотная трясина, зловещая тишина, которая бывает только в местах, где что-то пошло не так. Где жизнь оборвалась или спряталась так глубоко, что её не достать. Я замерла на пороге, пытаясь отдышаться, хватая ртом спёртый, сухой воздух, пропитанный запахом вековой пыли, прелой бумаги и мышиного помёта. Светильник в руке Лайама медленно разгорался, разгоняя мрак по углам, выхватывая из темноты знакомые очертания: бесформенные груды старых академических мантий, проеденных молью до состояния кружева; баррикады из сломанной мебели — стулья с оторванными ножками, парты, исчерканные заклинаниями и непристойностями прошлых поколений; ящики, забитые пыльными книгами с пожелтевшими страницами, которые никто не откроет до конца времён.

Гнездо было на месте. В самом дальнем углу, за старым, обитым ржавыми железными полосами сундуком, где мы с Лайамом так старательно обустроили убежище в прошлый раз. Ворох старых шерстяных шарфов, кусок моей старой фланелевой рубашки, которую я тайком изрезала на тряпки, обрывки бумаги, которые Багира зачем-то натаскала в гнездо, словно пыталась выстелить его знаниями. Мы сделали это место укромным, тёплым, безопасным. Нам казалось, что надёжнее не придумаешь.

Но оно было пустым. Пустым, как выпотрошенный сундук, как обещание, которое не сдержали.

— Нет, — слово вырвалось из меня неосознанно, тихим, сдавленным шёпотом, похожим на предсмертный выдох. — Нет, нет, нет…

Я рухнула на колени прямо в пыль, не заботясь о том, что протираю чулки и сбиваю коленные чашечки об жёсткие доски пола. Багира выскользнула из моих ослабевших рук, издав тот самый звук — короткое, вопросительное «мррряу?», от которого у меня разорвалось сердце. Я шарила руками по тряпкам, по старым шарфам, по клочкам пожелтевшей бумаги, разрывая это тщательно свитое гнёздышко на части. Я надеялась, молилась, чтобы котята просто спрятались поглубже, зарылись в самую сердцевину, в тепло, в ткань, и стали невидимыми. Мои пальцы натыкались только на мягкую, уже остывшую подстилку. Ни писка. Ни тёплого, сонного дыхания. Ничего.