Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 244 – Мария Соник

— Эйра! — позвал он, и теперь его голос звучал громче, отчаяннее, он обращался не к Мире, а ко мне, прямо ко мне, через дверь, через расстояние, через всю ту ложь, что пролегла между нами. — Эйра, умоляю тебя! Ты слышишь? Умоляю! Я совершил ошибку — да, я признаю! Я был дураком! Я был слепцом! Но то, что было между нами — это не игра! Никогда не было игрой. Я просто…

Я зажмурилась, и по щекам снова потекли слезы. Любит. Он говорит, что любит. Но как я могу верить? Как я могу верить хоть одному его слову, когда все, абсолютно все, что он говорил раньше, оказалось ложью? Как отличить правду от новой лжи? Как понять, где заканчивается игра и начинаются настоящие чувства — если они вообще начинались? Может, это тоже часть пари? Может, он сейчас стоит за дверью, а рядом с ним стоит мой брат, и они оба ухмыляются, подсчитывая очки?

Но голос… его голос звучал так, будто он сам был на грани слез. Так не играют. Так не притворяются. Или притворяются? Я не знала. Я больше ничего не знала. Я запуталась в этой паутине так сильно, что не видела выхода.

Я открыла глаза, посмотрела на Миру — она стояла у двери с лицом, похожим на маску древней богини войны. Потом посмотрела на дверь, за которой был он. И приняла решение. Самое трудное решение в моей жизни.

— Уходи, — сказала я, и мой голос прозвучал тихо, глухо, как из-под земли, как из могилы. — Пожалуйста, Лайам. Просто уходи. Я не могу сейчас. Не могу тебя видеть. Не могу с тобой говорить. Возможно… возможно, никогда не смогу. Просто оставь меня в покое.

За дверью повисла тишина. Долгая. Тяжелая. Густая, как кисель. Я слышала свое дыхание — неровное, сбивчивое. Слышала, как тикают часы на каминной полке внизу, в общей гостиной. Слышала, как где-то далеко, за окном, просыпаются первые птицы. А потом услышала шаги — медленные, тяжелые, удаляющиеся. Он ушел. Он действительно ушел.

И в тот момент, когда шаги стихли, когда наступила полная, абсолютная, звенящая тишина, я поняла, что часть меня — та часть, которая надеялась, которая верила, которая любила, — умерла. Тихо, беззвучно, без фанфар. Просто перестала существовать. И на ее месте образовалась пустота. Холодная, бездонная, как та вода в фонтане, как то небо над головой. Пустота, которую нужно было чем-то заполнить. Но чем? Я не знала. И эта неизвестность пугала больше всего.

Мира вернулась ко мне, села рядом и взяла за руку. Ее ладонь была теплой и сухой, а моя — ледяной и влажной от слез. Она ничего не сказала — все слова уже были сказаны. Просто сидела и смотрела на меня с выражением, в котором смешивались гордость, боль и бесконечная, всеобъемлющая любовь.

— Ты молодец, — прошептала она наконец. — Ты справилась. Я знаю, как тебе было трудно. Знаю, как ты его… в общем, знаю. Но ты справилась. И завтра ты справишься снова. И послезавтра. И через месяц. Потому что ты сильнее, чем думаешь. Слышишь? Ты — сильная.

Я не ответила. Просто легла, свернулась калачиком под одеялом — тем самым клетчатым, бабушкиным, — и закрыла глаза. Багира тут же переползла ближе, уткнулась холодным носом мне в щеку, вздохнула и замурлыкала. Слезы текли беззвучно, впитываясь в подушку, оставляя соленые разводы на наволочке. Я плакала так до поздней ночи — тихо, без всхлипов, без звуков, без единого движения. Плакала обо всем, что потеряла. О любви, которой не было. О доверии, которое разрушили. О брате, который предал. О себе — той наивной, глупой, счастливой девочке, которая умерла сегодня в тени колоннады, подслушав чужой разговор.