Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 245 – Мария Соник

А потом, когда слезы наконец кончились — когда тело исчерпало все запасы влаги, а сердце исчерпало все запасы боли, — пришла темнота. Глубокая, спасительная, милосердная темнота. В ней не было ничего — ни боли, ни предательства, ни его серых глаз, ни его голоса, ни его прикосновений. Только пустота. Только покой. Я провалилась в сон, как проваливаются в омут — без всплеска, без борьбы. И последней мыслью, которая мелькнула в угасающем сознании, была: «Как я теперь буду жить дальше? Как вообще можно жить с такой дырой в груди? Как вообще можно жить дальше, когда весь твой мир оказался иллюзией?»

Ответа не было. Была только темнота. И она была прекрасна.

Воздух в коридоре женского общежития был спертым и густым, пахнущим нагретой пылью, приторными духами, которые выплескивали из флаконов первокурсницы перед свиданиями, и едва уловимым запахом жженого сахара — так пахли охранные чары, наложенные комендантшей. Лайам ap'Шайн стоял посреди этого коридора, и его фигура — высокая, в идеально скроенном черном мундире боевого факультета, который сейчас казался ему смирительной рубашкой — отбрасывала длинную, уродливую тень на вытертый ковер.

Он смотрел на дверь.

Обычную деревянную дверь с потускневшей латунной цифрой «17». Из-под щели не пробивалось ни лучика света. Тишина за ней стояла такая глубокая, такая могильная, что у Лайама заложило уши, будто он нырнул в ледяную воду. Это была тишина склепа, а не комнаты, где еще час назад она смеялась, собираясь на этот проклятый бал.

Она только что сказала ему уходить.

Голос Эйры — обычно искристый, как разбитое вдребезги шампанское, звенящий сталью, даже когда она злилась, даже когда выкрикивала ему в лицо, что он невыносимый болван — прозвучал глухо. Бесцветно. Это был голос не из плоти и крови, а из пустоты. Так говорят маги, в которых не осталось ни капли резерва. Так говорят смертельно раненные, когда боль уже настолько велика, что организм перестает ее воспринимать, оставляя лишь ватную агонию.

В этом голосе не было истерики. Там не было слез. Там было нечто худшее — бездна, в которую Эйра уже шагнула, закрывая дверь перед его носом.

Именно этот звук — не громкий хлопок, а тихий, щемящий щелчок замка — разбил ему сердце. Окончательно. Без возможности восстановления. Лайам физически ощутил, как что-то в груди оборвалось и полетело вниз, куда-то под ребра, холодной, режущей льдиной. Ему казалось, что если он сейчас расстегнет мундир, то увидит на коже багровые кровоподтеки от внутреннего кровоизлияния. Ему было нечем дышать. Воздух застрял в горле колючим комком шерсти.

Он развернулся. Движение вышло механическим, ломким, как у сломанной куклы. Каблуки сапог — дорогих, начищенных до зеркального блеска, которыми он так гордился, — противно заскрипели по паркету, высекая звук, похожий на предсмертный писк мыши.

Он пошел прочь.

Коридор оживал, стоило ему ступить в полумрак. Двери по бокам приоткрывались бесшумно, словно лепестки хищных цветов, охотившихся на падаль. Оттуда выглядывали лица. Размытые пятна любопытства. Он чувствовал их взгляды кожей — липкие, оценивающие, голодные до скандала. Шепотки ползли за ним по пятам, извиваясь, как гадюки. «Видел? Сын лорда… Выгнали… Из женского крыла!.. Целительница… Говорят, он…»