Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 42 – Мария Соник

Он остановился в трех шагах от меня. Я смотрела на него и молчала. Он смотрел на меня и молчал. Ветер донес запах его одеколона — можжевельник, кедр, что-то горьковатое, мужское, опасное. Запах, который я вдыхала в детстве, когда он, еще подросток, поднимал меня на плечи, чтобы я достала яблоко с верхней ветки. Запах, который я запомнила навсегда, сама того не желая.

Он открыл рот, чтобы сказать что-то. Я видела, как дрогнули его губы, как он набрал воздух в грудь, как напряглась жилка на шее.

— Ты куда-то собралась? — Он склонил голову к плечу, и в его серых глазах заплясали бесенята. — В город? За книгами? Я иду с тобой.

— Ты не знаешь, куда я иду, — выдавила я наконец.

— Знаю. В лавку госпожи Эллен. Ты говорила о ней Мире в столовой неделю назад. Я слышал.

Мурашки пробежали по коже. Он слышал. Он слушал. Он запомнил.

— Ты… ты не можешь просто…

— Могу. — Он сделал еще шаг, и теперь нас разделяло расстояние вытянутой руки. Я чувствовала жар его тела. — Твой день, Эйра. Твоя суббота. Но я буду рядом. Привыкай.

Ворота Академии остались у меня за спиной. Город — впереди, за его плечами. И я вдруг поняла это с кристальной, пугающей ясностью: мой идеальный план только что разлетелся на куски. Потому что Лайам ap'Шайн стоял на моем пути.

И он не собирался уходить.

Я стояла и смотрела на него, а он стоял и смотрел на меня.

Утро только начиналось, но солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы заливать брусчатку академического двора жидким, расплавленным золотом. Каждый камешек, каждый выщербленный край плитки сиял, как драгоценность в короне. Где-то за спиной хлопнула тяжелая дверь общежития, кто-то засмеялся — второкурсники с боевого факультета, судя по громким, раскатистым голосам, полным юношеской бравады. Обычные звуки обычного утра. Но они доносились до меня словно сквозь толщу воды, приглушенные, искаженные, неважные. Как будто я нырнула глубоко-глубоко и смотрела на мир со дна океана.

Важным было только то, что происходило в этих трех шагах.

Три шага. Всего лишь три жалких шага разделяло нас, и эти три шага казались пропастью. Бездонной, холодной, темной, полной всего того, что мы не сказали друг другу за последние две недели. Всех тех слов, что застревали в горле, всех тех взглядов, что мы бросали украдкой, всех тех прикосновений, что не случились, но могли бы. Я даже не знала, как назвать тот взгляд, что был направлен на меня сейчас. Слишком пристальный. Слишком голодный. Слишком. До дрожи, до мурашек, до желания обхватить себя руками и спрятаться.

Или наоборот — эти три шага были слишком маленьким, ничтожным, опасным расстоянием для двух людей, которые друг друга терпеть не могут. По крайней мере, должны.

Я вцепилась пальцами в лямку сумки так сильно, что кожаная кромка впилась в ладонь, оставляя красный, горящий след, который будет напоминать о себе еще час. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать ровно, мешая мыслить ясно. Я ненавидела это чувство — когда он оказывался рядом, и все мои привычные защитные механизмы, выстроенные годами, как крепостные стены, давали сбой. Трещали по швам. Рассыпались в прах.

Он стоял, прислонившись плечом к стволу старого дуба возле выхода из Академии. Того самого дуба, под которым мы детьми играли в прятки, под которым Райан впервые закурил, под которым я однажды, когда мне было двенадцать, разбила коленку, и Лайам — тогда еще просто мальчишка с вечно ободранными локтями — помог мне дойти до дома, хотя я кричала, что ненавижу его. Поза его была расслабленной — одна нога чуть согнута в колене, руки в карманах брюк, голова слегка наклонена к плечу. Но я знала его достаточно хорошо, слишком хорошо, чтобы видеть: расслабленность эта показная. Обманчивая. Как у хищника, притворяющегося спящим. Плечи были чуть напряжены, и взгляд — этот его взгляд из-под полуопущенных век, тяжелый, обволакивающий, — был слишком пристальным для человека, который просто коротает время.