Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 44 – Мария Соник

— Лайам, — я постаралась, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё кипело, и этот кипящий, яростный гнев требовал выхода, требовал крика, требовал хотя бы бросить в него чем-нибудь тяжелым. Я вдохнула носом, медленно, глубоко, чувствуя, как холодный утренний воздух наполняет легкие. Выдохнула через рот, как учила мама в детстве, когда я злилась на соседских мальчишек, которые дергали меня за косички. — У меня сегодня важные дела. Я иду за книгами. Потом к родителям. И я не собираюсь тратить этот день на то, чтобы…

— Чтобы что? — перебил он, и его правая бровь насмешливо приподнялась, образуя на лбу едва заметную складку. Он смотрел на меня с таким видом, будто знал, что я скажу, и заранее это его забавляло. — Чтобы идти в компании? Чтобы с кем-то поговорить? Чтобы не тащить тяжелые книги одной, как проклятая? — Он кивнул на мою сумку, висящую на плече, и в его голосе появилась нотка наигранной, издевательской заботы. — Ты же знаешь, какой там том по рунной диагностике. Он весит как небольшой валун. Как надгробная плита. Я видел накладную.

Я стиснула зубы до хруста. Он видел накладную. Он. Видел. Накладную. На мой заказ. Который я ждала три года. И который он каким-то непостижимым образом отследил. Как шпион. Как сталкер. Как человек, которому зачем-то нужно знать обо мне всё.

— Чтобы терпеть тебя рядом, — закончила я, отчеканив каждое слово, словно забивала гвозди в крышку гроба.

Он не обиделся. Это было в нем самое невыносимое, самое бесящее — его непробиваемость. Я метала в него колючие фразы, острые, как осколки стекла, как боевые заклинания, а он стоял, принимал их, и они, кажется, даже не царапали его кожу. Отскакивали от него, как горох от стены, и падали на брусчатку, рассыпаясь в бесполезную пыль.

Он просто посмотрел на меня с этим своим странным выражением — пристальным, внимательным, каким-то… голодным, что ли. Словно я была книгой, которую он никак не мог прочитать, и это его одновременно бесило и завораживало. Словно он пытался разглядеть что-то под моей кожей, под моими словами, под той броней, которую я так тщательно выстраивала годами.

— Эйра, — сказал он тихо, и в этом голосе вдруг пропала вся насмешка. Она исчезла так быстро, так стремительно, что я не сразу поверила своим ушам. Голос стал серьезным, почти уязвимым, почти обнаженным, и это было так неожиданно, так непохоже на обычного Лайама — наглого, самоуверенного, всегда знающего, что сказать, — что я невольно замерла. Даже дыхание затаила, боясь спугнуть этот момент. — Я понимаю, что ты злишься. На меня. На всю эту дурацкую ситуацию в аудитории. На то, что я влез в твои планы без спроса. Но я правда хочу учиться. И даже если ты не готова заниматься со мной в гостинице…

Я фыркнула. Громко, демонстративно, так, чтобы он слышал. Чтобы понял, что я думаю об этом предложении.

В гостинице. С ним. В закрытой комнате. Наедине. Да он с ума сошел, если думает, что я когда-нибудь, хоть в какой-то вселенной на это соглашусь после того, что случилось в прошлый раз, когда мы остались наедине, и он коснулся моего лица, и мир перестал существовать.

Я оборвала мысль, не давая ей развиться. Не сейчас. Не здесь. Не при нем.

— … давай я просто буду идти рядом и слушать, — закончил он, не обратив ни малейшего внимания на мой смешок. Будто я не фыркала, а просто чихнула. — Ты можешь рассказывать мне что-то по дороге. Я усвою. Я хорошо запоминаю на слух. У меня слуховая память лучше, чем зрительная. Если ты будешь говорить, я запомню почти дословно.