Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 41 – Мария Соник

Я сжала лямку сумки так, что побелели костяшки. В горле пересохло, язык прилип к небу. Весь мой идеальный день — книги, родители, тихий вечер с чаем — вдруг стал зыбким, хрупким, ненадежным. Потому что он стоял здесь. Потому что он не отступил после того, как я захлопнула дверь. Потому что он смотрел так, будто у него были на это свои причины, о которых я не хотела знать.

И от этих причин мне становилось одновременно жарко и холодно, как в лихорадке. Потому что я боялась их. Потому что, если я узнаю их, мой идеальный день рассыплется в прах.

Я замерла за спиной проходящей мимо группы первокурсниц. Они громко смеялись, обсуждали вчерашнюю вечеринку в общем зале, и я спряталась за ними, как за щитом, надеясь, что он меня не заметит. Надеясь, что сейчас кто-то отвлечет его — друг, знакомый, любой, — позовет, уведет. Надеясь, что мой день еще можно спасти, если просто обойти ворота с другой стороны, если сделать вид, что я не видела его, если…

Лайам повернул голову. Прямо сквозь толпу первокурсниц, сквозь утренний шум, сквозь листья, падающие с лип, — он посмотрел на меня. Серые глаза, острые, внимательные, хищные, нашли мое лицо в одно мгновение. Безошибочно.

Его губы дрогнули. Улыбка появилась медленно — не та ленивая, полупрезрительная усмешка, которую я привыкла видеть на его лице, когда он смотрел на меня при брате. Другая. Медленная, уверенная, какая-то… торжествующая. Как у охотника, который наконец выследил добычу, но не спешит бросаться, а наслаждается моментом, смакует его, растягивает.

Он выпрямился, отлепляясь от дерева, и сделал полшага в мою сторону. Руки вынул из карманов, и я заметила, что пальцы у него длинные, сильные, с чистыми, ухоженными ногтями — странная, абсурдная деталь, которую мой мозг зафиксировал в панике, словно это было важно.

Я стояла, не в силах двинуться с места. Ноги налились свинцом. Сумка с неполученными книгами давила на плечо, превращаясь в тонну свинца. Где-то далеко, за его спиной, был город — лавка госпожи Эллен, теплый свет в окнах, запах старых страниц. Родительский дом, где мать, наверное, уже режет рагу, а отец делает вид, что читает газету, но поглядывает на дверь.

Мой день. Мой выходной.

Он ждал. И я знала — каждой клеткой, каждым нервом, каждой дрожащей жилкой, — что сейчас он подойдет. Что-то скажет. Голосом низким, чуть хрипловатым, каким говорят на утро после долгой ночи. Спросит, почему я так долго. Или не спросит, а просто встанет рядом и пойдет за мной, как будто так и надо. Как будто он имел на это право.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Вокруг шумел город. Студенты спешили по своим делам, кто-то смеялся, кто-то спорил о ценах в столовой, привратник переругивался с возницей, который хотел проехать на территорию. Но для меня все замерло в этом одном, бесконечном мгновении. Между тем, чтобы развернуться и уйти. И тем, чтобы остаться. Я не сделала ни того, ни другого.

Лайам сделал шаг. Еще один. Я слышала, как его дорогие, идеально начищенные ботинки ступают по каменной плитке. Он шел не спеша, как будто у нас было все время мира. Как будто он знал, что я никуда не денусь. Что я не смогу уйти.

Солнце светило ему прямо в глаза, и они казались светлыми, почти прозрачными, как лед на весеннем солнце, как северное море. В них не было насмешки. Не было той ленивой самоуверенности, которая всегда бесила меня до белого каления. Было что-то другое. Настойчивое. Горячее. Голодное. От чего у меня перехватывало дыхание и начинало мучительно кружиться голова.