Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 60 – Мария Соник

— Видишь? — сказала я, чувствуя, как внутри разливается удовлетворение. Теплое, глубокое, как глоток горячего чая в холодный день. — Ты можешь, если захочешь.

— Если захочу, — повторил он, открывая глаза.

В его взгляде мелькнуло что-то странное. Что-то, что я не могла прочитать. Не насмешка, не вызов. Что-то более глубокое, почти уязвимое. Но он тут же спрятал это за вежливой, нейтральной улыбкой.

— Спасибо за занятие, — сказал он, поднимаясь из-за стола.

— До вторника, — кивнула я.

Он ушел. Я слышала, как стихают его шаги в коридоре, как скрипнула тяжелая дверь библиотеки, а потом наступила тишина. Я осталась сидеть, глядя на закрывшуюся дверь, и чувствовала, как внутри ворочается тревога. Слишком гладко. Слишком правильно. Слишком… неестественно.

Что, если он и правда изменился? Что, если я ошибалась в нем все это время? И что мне теперь делать с этой мыслью, которая пульсирует в висках, не давая уснуть?

Лайам ap'Шайн не мог просто так взять и превратиться в образцового ученика. Это противоречило всем законам природы, всем законам магии, всем законам здравого смысла. Это был тот самый человек, который врывался в кабинет ректора без стука, распахивая тяжелую дубовую дверь с такой силой, что с полок падали древние фолианты. Тот самый, кто приводил в аудиторию своих девиц — длинноногих, громких, в обтягивающих платьях, — и усаживал их на парты, как трофеи. Тот самый, кто смотрел на меня на первом занятии так, будто я была не преподавателем, не студенткой старшего курса, а дичью, которую он выслеживал долгими, томительными неделями.

Я провела пальцами по корешку учебника, чувствуя подушечками шершавую, чуть бархатистую ткань переплета. Что-то здесь было не так. Что-то неуловимое, скрытое, как трещина в фундаменте, которую пока не видно, но которая грозит обрушить весь дом. Но что — я не понимала, хоть и крутила эту мысль в голове каждую ночь перед сном, глядя в потолок.

Вторник, среда, четверг — занятия проходили по одному и тому же, почти ритуальному сценарию, и от этого сценария у меня начинала кружиться голова. Не от напряжения, нет. От недоумения. От когнитивного диссонанса.

Лайам приходил вовремя. Всегда вовремя. Даже однажды пришел на десять минут раньше — я застала его сидящим на широком каменном подоконнике в читальном зале, с открытой тетрадью на коленях. Он перечитывал свои записи, беззвучно шевеля губами, и не заметил меня, пока я не подошла слишком близко и не увидела, что его пометки на полях сделаны аккуратным, почти каллиграфическим почерком, а не теми каракулями, которые он демонстрировал раньше.

— Ты рано, — сказала я, ставя сумку на стол.

— Решил повторить, — ответил он, не оборачиваясь, и его голос звучал так буднично, так обыденно, что я чуть не рассмеялась от абсурдности происходящего.

Он слушал, делал, спрашивал. Я объясняла, показывала, поправляла. Мы даже ни разу не поругались. Ни разу! За целую неделю! Я поймала себя на мысли, что начинаю привыкать к его присутствию. Что не вздрагиваю, когда он садится рядом, не отодвигаюсь инстинктивно, когда его рука тянется к той же странице учебника. Что не сжимаю книгу так сильно, что белеют костяшки, когда он наклоняется, чтобы рассмотреть сложную схему энергетических меридианов. Его плечо иногда почти касалось моего, и в эти моменты я замечала, как пахнет его магия — горьковатым дымом и чем-то свежим, хвойным, вроде сосновой смолы на солнце. Запах, который въедался в память, который я потом чувствовала на своей одежде, на своих волосах.