Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 84 – Мария Соник

Я слышала его дыхание. Ровное, глубокое, размеренное. Оно касалось моего затылка, путалось в волосах, выбившихся из строгого пучка, и вызывало стайки мурашек, марширующих вниз по позвоночнику. И эта физическая реакция бесила меня больше всего. Я сжала зубы так, что заныли скулы.

— Итак, — его голос разрезал вязкую тишину, словно нож — бархат. Низкий, с легкой хрипотцой, он всегда звучал так, будто Лайам только что проснулся и еще не до конца решил, хочет он флиртовать или уничтожать. Мы как раз вышли к винтовой лестнице, ведущей в заброшенное астрономическое крыло. — Позволь мне резюмировать вводные, чтобы убедиться, что мой гениальный мозг не упускает деталей. Ты разыскиваешь некую Багиру. Прозрачную кошку. Которая умеет становиться абсолютно невидимой по своему желанию. Которую не берут поисковые заклинания высшего порядка, включая те, что плел лично декан факультета Следопытов. Которую ты, движимая исключительно альтруизмом и страхом перед отчислением, ищешь уже четыре часа. Я правильно понимаю ситуацию?

Я не оборачивалась, продолжая подниматься по стертым ступеням. Каблуки моих сапог выбивали по камню четкую, злую дробь.

— Ты забыл добавить, — процедила я, и мой голос прозвучал глухо и напряженно, как натянутая тетива, — что эта кошка еще и наглая, как пьяный тролль на ярмарке. И царапается так, будто в ее когтях яд василиска. И у нее, кажется, есть личная вендетта против меня и моей мантии. Прошлую она порвала в клочья.

За моей спиной раздался смешок. Тихий, горловой, он эхом заметался по узкому колодцу лестницы.

— О, так ты сравниваешь меня с этой кошкой? Я польщен. Безмерно. Знаешь ли, в Древнем Шаанаре кошки считались священными животными, проводниками между мирами. Их почитали как божеств. Приятно осознавать, что в твоей картине мира я занимаю столь высокое положение. Божество и священное животное в одном лице.

Я закатила глаза с такой силой, что, казалось, зрачки сделали полный оборот вокруг своей оси. Он не мог этого видеть. Но он, мерзавец, почувствовал. Потому что за его словами последовала короткая, вибрирующая пауза, а затем — тихий, довольный смех, от которого у меня предательски сжалось в животе. Этот смех, глубокий и обволакивающий, проник под ребра и заставил сердце сбиться с ритма.

Четвертый этаж встретил нас еще большей тьмой. Здесь магические светильники не просто горели через один — они едва тлели, испуская болезненное, синюшное свечение, которого хватало лишь на то, чтобы выхватывать из мрака причудливые, угрожающие тени. Двери аудиторий с зияющими провалами замочных скважин казались порталами в бездну. За высокими стрельчатыми окнами с бешеной силой завывал ноябрьский ветер; он швырял в мутные стекла охапки ледяного дождя и бился в свинцовые переплеты, словно пытался прорваться внутрь, к теплу. Где-то вдалеке, со стороны Запретного леса, ухнула сова — низко, тоскливо, будто оплакивая ушедший день. Я инстинктивно поежилась, кутаясь в легкий плащ, который совершенно не был рассчитан на ночные вылазки и ледяные сквозняки гуляющие по старым коридорам.

— Боишься темноты? — его голос раздался прямо над моим ухом.

Я вздрогнула. Он подобрался бесшумно, как та самая кошка, которую мы искали.

— Нет, — отрезала я, не оборачиваясь.