Книга Белые розы Равенсберга, страница 111 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

— Профессор, где же логика? – рассмеялся Хохвальд. – Почему же с моей стороны нехорошо то, что вы сделали? Когда мы знакомились, вы сказали: «Меня зовут Глаухау», а я сказал: «Меня зовут Хохвальд». Титул я всегда оставляю дома и в путешествиях не использую. Так что тут нет причины для обид, я надеюсь. Итак, дело решенное. Вы проводите каникулы у меня в гостях, но только при условии, что для вас я остаюсь просто-напросто Хохвальдом.

Маленький ученый искоса бросил нерешительный взгляд на своего «друга с Нила» и еще более нерешительный – на Ирис, которая с трудом сохраняла серьезный вид.

— Хорошо, – сказал он, помолчав немного. – Это, собственно, противоречит моим принципам… Играть в княжеского слугу. Мой хребет на самом деле немного слишком тверд для этого…

Тут Ирис все же рассмеялась.

— Господин профессор, вы наш человек! – воскликнула она весело. – Мой муж и я, мы полностью разделяем ваши взгляды, и мы за несгибаемость позвоночника. И потом, вы же видите, мы, хвала Господу, никакие не правители, просто знатные люди, которые, возможно, стоят на ступеньку поближе к трону, чем другие, но… «Что делать, уж такой чудила» – так сказал Гёте.

— Очень верно, моя прекраснейшая и милостивейшая сударыня ваше сиятельство, – все еще несколько скованно возразил ей профессор. – Но все же я сын бюргера из Лейпцига и вырос в… ну, назовем это предубеждением против дворян. Нет, я не социал-демократ, Господь знает, – нет, но я принадлежу к людям, которые против отжившего и несовременного устройства общества и против того, чтобы знать продолжала и дальше существовать. Аристократия…

— Но, господин профессор, – дружески и со всей присущей ей обаятельной любезностью прервала его Ирис, – нам довольно хорошо известно все, что говорится против знати. Гнилые предрассудки, аристократы, которые лениво переваливаются с боку на бок, возлежа на перинах традиций, и все в таком роде – найдется еще пара дюжин лозунгов в этом роде. Но не кажется ли вам, что тем не менее допустимо, не нарушая своих принципов, общаться с этой осуждаемой кастой, которую – по крайней мере, на данный момент – исключить из общественной жизни невозможно? Или вы не верите, что, слава богу, бо́льшая часть дворянства относится к своим обязанностям так же ревностно, как и любая другая каста? Неужели только в аристократической среде есть опустившиеся персонажи, встречаются низкие помыслы и распущенные нравы? Разве не в каждом стаде водятся свои черные овечки?

Профессор дружески кивнул.

— Браво, госпожа княгиня, вы красноречивый адвокат, – сказал он, заметно смягчившись, ибо юность и красота действовали на старого, чувствительного к прекрасному ученого, пожалуй, еще сильнее, чем слова.

— Моя жена всегда знает, как обращаться с теми делами, которые она ведет, и если уж она встала на защиту чего-то, то это должно быть хорошее дело, – проговорил Хохвальд, не сводя счастливых глаз с Ирис. – Но тут и я вступлюсь, вступлюсь за дворянство, знамя которого охотно хотел бы нести во все времена – как символ его обязанностей. Несмотря на это, я желал бы проведения соответствующей времени реформы для привилегированного сословия и, безусловно, в духе английского его устройства. Мне кажется просто проклятием, что у нас плохо обеспеченный младший сын, бедная младшая линия, не говоря уж о незамужних дочерях, должны нести по жизни аристократическое имя, высокое имя, которое накладывает на них обязательства, подавляет их энергию и ведет к горестям «постыдной бедности». В Англии титул, владения и обязанности возложены на главу фамилии и его наследника, младшие же сыновья, с их простым «мистер», могут беспрепятственно обходиться без накладываемых титулом ограничений и занимать в жизни любое положение, которое подходит им по наклонностям и характеру, и без того, чтобы родня судачила по этому поводу. Порода, насколько мне известно, ничуть от этого не пострадала. Если же здесь принц, граф, барон или дворянин откроет торговлю или захочет взяться за иную непривычную для знати карьеру… Только представьте себе возмущение среди членов его сословия, несмотря на то что любого владельца имения, будь он аристократ или простолюдин, можно охарактеризовать одним словом – коммерсант. Он живет на то, что приносят ему земли, скот, винокурни… А что, разве коммерсант делает что-то другое, как товар ни назови? Так что в этом смысле, в смысле английской аристократии, я хотел бы реформ и у нас и полагаю, что для знати это стало бы огромным шагом вперед. Вышестоящие же в этом мире всегда будут, даже если, боже сохрани, воцарится социализм. Ибо первым, что стали бы вводить эти благодетели мира, оказалась бы аристократия – разумеется, под другим названием, но определенно с более широкими полномочиями. Взгляните на республиканские страны: «равноправие», которое там царит, местами все же очень странное, и привилегии известного круга гораздо шире, чем у нашей знати… И тут вы, свободный человек, который ко мне все же заглянул бы, если бы я звался просто Хохвальдом. Вы человек без предрассудков, так оставим уж в покое титул. Неужто вы ополчитесь против того, кого там, на Ниле, называли другом? Не могу в это поверить, ибо это означало бы усомниться в вашем уме и вашем сердце!