Книга Белые розы Равенсберга, страница 152 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

С этими словами Борис сбросил сюртук, швырнул его на кресло и решительно уселся – своего рода мастерское достижение – прямо на ковер, показав князю шелковую заднюю часть жилета. В таком положении он начал снова завязывать распустившиеся шнурки.

— Ну вот, как это может держаться! – продолжал он бесноваться. – Скользкие, как мыло, – конечно, все разойдется! Уф! Это меня прямо-таки бесит. Кстати, дядя, что я хотел сказать… Хотел бы всех этих сапожников повесить… Я хотел бы тебя кое о чем попросить…

— Прекрасно, дорогой Борис, я рад. Но не лучше ли тебе подняться?

— Да, и это барахло снова тут же распустится! – возразил Борис энергично и горячо. – Все равно что пытаться целовать бегемота! Дядя, мог бы ты дать мне три тысячи марок?

Итак, теперь все было счастливо высказано, и Борис снова вскочил на ноги, красный как рак, что мы, к его чести, охотно отмечаем.

Князя Хохвальда, правда, этот вопрос заметно ошарашил. Впрочем, быстро собравшись, он воскликнул:

— Конечно, с удовольствием, дорогой мальчик. – Потом он добавил к этому со смешком: – Извини, что я удивился, но на миг меня слишком взволновало новое ощущение, когда одалживаешь миллионеру… Особенно когда сегодня утром через мои руки прошло письмо к Фуксии, отяжеленное десятью тысячами марок.

В чертах Бориса отразилась борьба, как у ребенка, который пытается совладать одновременно с гневом и слезами.

— Миллионер! Как же! Так называемый, – буркнул он.

Князь Хохвальд посерьезнел.

— С состоянием Фуксии что-то не в порядке? – спросил он.

— Да где там, – отмахнулся Борис. – С мамоной все all right^[208]. Но видишь ли, дядя, если ты подвесишь колбасу так высоко, что твоя такса при самом высоком прыжке, на какой только способна, ощутит аромат колбасы, но не сможет дотронуться до нее носом, – ты получишь мое касательство к богатству Фуксии. Гигантская мамона, скажу я тебе! Это колбаса, а я такса. И если бы Фуксия сегодня по почте получила десять тысяч миллионов – не видать мне от этого и десяти пфеннигов. Ну просто!

Хохвальд покачал головой.

— Но Борис, как же так вышло, отчего так? – спросил он после паузы, в течение которой племянник двумя карманными щетками причесывал короткие волосы на своей голове.

Борис пожал плечами.

— Я колоссальный простак, – ответил он, радуясь возможности наконец излить душу. – Когда после венчания мы устроились в купе и отправились в Рим, она и сказала: «Во избежание каких бы то ни было недоразумений, dear old boy^[209], своим состоянием я и впредь буду управлять одна. Тут человек должен a sharp one^[210] быть – вот так!» Хорошенькое выступление, правда? А у меня, дядя, ты же знаешь, еще осталась пара старых долгов…

— Да, да. Почему же ты не пришел ко мне с этим раньше?

— Я… Ну, смотри, дядя… Ты же и так, без всяких просьб, щедро меня одаривал… Так что я стеснялся, – признался Борис, убирая щетки в футляр.

— Это делает тебе честь, Борис, но мне все же жаль, – ответил Хохвальд. – И что было потом?

— Ну, значит, сказал я это Фуксии. Не правда ли, дядя, это вполне естественно, что я поделился? Ну да… А Фуксия ответила, что пусть мои долги оплатит мама, а ее деньги, мол, заработаны потом и кровью и вовсе не для того, чтобы их пускали по ветру. Bon! Так что об этих вещах мы больше никогда не говорили. Мы живем полностью за счет Фуксии, это правда, и я могу считать себя гостем, которого наилюбезнейшим образом пригласили на венчание и которого теперь нельзя просто так выставить за дверь. И вот я спускаю ей с рук самые странные вещи. И денег на карманные расходы у меня тоже нет.