Книга Белые розы Равенсберга, страница 205 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

Все, что врач пока мог порекомендовать княгине: полнейший покой, холодное полотенце на голову в случае жара и, если она очнется, – beeftea^[281], шампанское, а прежде всего – ни при каких обстоятельствах у нее не должно возникнуть душевной смуты, сомнений в тех вещах, которые занимают ее воображение, покой целителен прежде всего.

— Таким образом, – подвел итог Хохвальд, внимательно все выслушав, – похоже, санитарный советник находит, что именно плохие новости вызвали у моей жены душевное потрясение и повлекли за собой такой результат.

Профессор кашлянул и проговорил:

— На расстоянии ему трудно составить суждение. Однако кажется, что доктор склоняется к тому, чтобы разделить мой взгляд на состояние княгини…

— И это?..

— Я не специалист в медицине и могу ошибаться, – очень серьезно ответил доктор Глаухау. – Давайте дождемся визита врача, до этого я предпочел бы не высказываться, так как, если я неправ, это ляжет на меня тяжким бременем. Хочу лишь заметить: не тот у вашей супруги характер, чтобы сломаться от душевного груза и пойти на такие поступки. И потом, она так любит вас и никогда в жизни в этом не усомнится. Итак, что бы ни оказало столь гибельное воздействие – не забывайте, дорогой друг, ее нельзя, когда она очнется, оставлять в сомнениях. И, мне кажется, лучше рискнуть потрясти ее до глубины души – это скорее удастся исправить, чем…

— Я бы предпочел, чтобы вы прямо сказали, что имеете в виду, без обиняков, – прервал его князь Хохвальд.

— Не забывайте, я ничего не знаю, не имею представления о причине и всего лишь мог наблюдать воздействие, – сказал профессор. – Рассуждаю, как слепой о цветах. Вы знаете причину, так что до прихода врача именно от вас зависит, будет ли воздействие нейтрализовано. Моя теория предполагает столь тяжкое обвинение, что без подтверждения психиатра я не решусь его высказать.

— Обвинение? – с недоумением переспросил Хохвальд.

— Не против нашего ангелочка, – ответил ученый, улыбнувшись в сторону ложа, на котором спокойно и мирно дремала Ирис.

Потом он кивнул князю и на цыпочках удалился…

В ранний послеобеденный час Ирис открыла глаза и осмотрелась вокруг – сознание полностью к ней вернулось.

— Марсель! – возликовала она, увидев рядом супруга. – Марсель, ты? Значит, это был не сон, что ты пришел и вырвал меня из рук смерти?

— Хвала Господу, то был не сон, – ответил он с любовью. – Я пришел вовремя, Ирис. Моя бедная малышка Ирис, как ты, должно быть, исстрадалась, раз с тобой такое произошло!

Ирис сжалась.

— Это был крестный путь, я прошла его, – сказала она тихо.

Марсель Хохвальд нежно провел ладонью по светлым волосам.

— Бедная моя, любимая! И все же… Не могу удержаться от одного тихого упрека… Как ты могла во мне усомниться?..

— Усомниться в тебе? Нет, никогда! – воскликнула Ирис живо, поднимаясь при этом.

— И все же, дорогая! Все же закралось в твое сердце сомнение во мне, в любви – в той любви, которой чужды сомнения, – возразил он со всей столь свойственной ему убедительной добротой. – Грубая, безжалостная рука из чувства мести… Отомстить хотели мне, а затронули тебя и сорвали покровы, которые любовь сплела вокруг твоего происхождения. Нет сомнений, что внезапное открытие должно было поразить тебя в самое сердце, потрясти до глубины души. Но тебе стоило знать меня лучше, чтобы не поверить в то, что это может принизить тебя в моих глазах, умалить мою любовь к тебе!