Книга Амурские волки, страница 142 – Коллектив авторов

— Наваждение какое-то! Как околдовал он меня.

В колдовство она не верила, но чувствовала, что совершенно потеряла волю, не владеет собой и вся находится во власти своего чувства.

— Так вот она какая, любовь-то! – вздыхала она, прильнув лбом к оконному стеклу. – Ведь это мука! Хуже всякой болезни. Там болит только тело, а тут как будто душу из тебя вынули и унесли куда-то! Надо, надо от этого избавиться.

И Марфа пробовала развлекаться, забыться: ходила по подругам, усиленно флиртовала с молодыми людьми своего круга. Что называется, старалась клин клином вышибать. Но результаты получались неутешительные. С подругами ей было скучно, томительно скучно. А молодые люди казались неинтересными, грубыми, пошлыми и глупыми по сравнению с Балюшевичем. И чувство к нему не уменьшалось, а разгоралось еще больше, от сравнения с другими он только выигрывал в ее глазах. И ее тянуло к нему все сильнее и сильнее. И она говорила себе: «Пойду. Ох пойду к нему! Еще раз хоть на минутку увижу его, побуду с ним, подышу одним воздухом. – И тут же ей в душу закрадывалось сомнение: – А любит ли он меня? Не разлюбил ли?»

И она чувствовала, как холодный пот выступает у нее на лбу. Ей казалось это страшным несчастьем, непоправимым. Без Балюшевича, без его любви ей казалось все темным, безрадостным, мрачным, как могила. При одной мысли о том, что Балюшевич разлюбил ее, она чувствовала, как сердце сжимается, а по телу пробегает дрожь, и на нее как бы веяло сыростью могилы.

«Нет, надо сходить. Надо, надо, надо!»

И она пошла.

Балюшевич сидел за письменным столом, когда вошла Mapфа. Она вошла и остановилась у дверей, стыдливо опустив голову. В душе у нее была целая буря: и радость свидания, и стыд, и страх перед тем, что он уже не любит, разлюбил, – все это вместе теснило ее грудь. И она не могла поднять головы, сказать слово.

— Марфа! Ты? – радостно вскрикнул Балюшевич.

И он бросился ей навстречу.

— Ты! Пришла… ко мне? А я так томился по тебе! Думал, что разлюбила, возненавидела!

«He разлюбил, – радостно подумала она и благодарно взглянула на него. – Любит! Милый… Какой он хороший».

И она протянула к нему руки.

— Милая! Дорогая! Любишь?

И Балюшевич весь просветлел от нахлынувшего на него чувства. Марфа положила ему голову на грудь и вся замерла в порыве страстного чувства.

«Милый, милый! Вот так бы вечно оставаться!» – думала она.

То же самое чувствовал и Балюшевич и любовно смотрел в глаза Марфы, сжимал ее в своих объятиях и тихо, бережно вел ее к дивану.

— Сядь, дорогая, посиди, а я погляжу на тебя. Мне даже не верится, что ты здесь, у меня. Мне кажется, что я сплю и вижу прекрасный сон.

— И я сама себе не верю, что вижу тебя. Я так мучилась. Меня так тянуло к тебе. Ты околдовал меня, – улыбнулась она.

— Да, околдовал, – улыбнулся и он. – И ты околдовала меня, моя прекрасная, хорошая колдунья! Я только и думал все время о тебе одной. Где бы ни был, что бы ни делал, а все ты и ты у меня в голове.

— Да? – радостно улыбнулась она.

— Да, да, да!

И он безумно целовал ее и ласкал.

И опять Марфа ушла от него как в тумане. Но теперь в этом тумане было что-то светлое, радостное и вместе с тем бодрящее. Она чувствовала, как будто у нее выросли крылья и поднимали ее в высоту, к солнцу, к свету.