Книга Малинур. Часть 1, страница 142 – Андрей Савин

— Андрюха, у тебя же батя начальник отряда теперь, – обратился Сергей к сыну полковника Славина, – только назначили. А представляешь, что случилось бы, работай ещё здесь окружная комиссия с генералом? Как Венадию Иннокентьевичу стыдно бы за тебя стало!

Всхлипывание свидетельствовало о достижении воспитательных целей, но Кузнецов продолжил:

— Если вы мужики, то должны не трусливо бегать и пощады вымаливать, а отвечать за свои поступки. И правильно будет прийти к командиру части и сказать: «Дядя Венадий, мы дураки, поступили плохо и готовы понести наказание».

— Верно, – согласился Галлямов, но посмотрел на начальника скептически: «Стоит ли командира отвлекать? У него и без этих глупостей хлопот невпроворот».

Кузнецов попросил зама дождаться его возвращения из штаба: может, в телеграмме будет действительно что-то срочное. Потом посмотрел на водителя, который сидел в припаркованной на дороге машине и еле сдерживал смех. Наигранно строго перевёл взгляд на пацанов:

— Ну, мужики вы или бабы трусливые? Если бабы, то дядя Тимур сдачу в плен вашу принял, прошение о помиловании вроде тоже, исправительные работы назначил. А если мужики, то пошли со мной: я как раз в штаб. Начальник отряда ещё на службе.

Сергей прошёл мимо шалопаев и, повернув на аллею, не оглядываясь направился к управлению отряда. Галлямов так же демонстративно развернулся и скрылся в отделе.

Кузнецов медленно шёл по освещённой дороге вдоль строя одинаковых, как солдаты почётного караула, пирамидальных тополей. Кроны деревьев исчезали в чернильном небе, а побелённые основания стволов в перспективе образовывали ровную мраморную колоннаду. Он улыбался, вспоминая своего сына, который вместе с супругой остался в Москве. Переезд в Горный Бадахшан оказался слишком экстремальным приключением для изнеженной москвички, и жена решила переждать этот период службы у своих родителей. За несколько лет такой жизни отношения охладели, а ребёнку каждую встречу приходилось заново привыкать к отцу. Несмотря на долгие разлуки, Сергей всеми силами пытался участвовать в его жизни, но супруга категорически отказывалась приезжать в Хорог даже в период летних каникул. В недавнюю командировку Кузнецов уже понял, что дело идёт к окончательному разрыву. Пока о разводе она не заикалась, но чувствовалось: скорее всего, теперь это лишь дело времени. Мысль о воспитании сына в семье, где вместо него будет другой мужчина, безусловно, тяготила Сергея, и до злополучного вечера на пакистанской границе она глодала его как червь. Ну а потом начались странные меланхолические атаки, и Кузнецов с ужасом заметил, что он стал равнодушен к дальнейшей судьбе своего брака, а отцовские чувства словно замерли.

И вот сейчас, при виде этих чумазых озорных пацанов, его внезапно накрыла тоска по сыну. Ему так захотелось, чтобы он стоял вместе с ними и так же переживал из-за свершённых детских шалостей! Таких, как сегодня или год назад, когда в ноябре 82-го скончался Леонид Ильич Брежнев и по всему Союзу объявили трёхдневный траур. Занятия тогда в школе отменили, но, как по заказу детворы, в Хороге выпал снег, и эти трое устроили покатушки с горы. Пока начальник особого отдела не сообщил замполиту о факте глумления над памятью почившего генсека, детский смех и крики заглушали траурный марш Шопена, звучащий из всех громкоговорителей воинской части. Ему захотелось, чтобы сын всё лето носился с друзьями по гарнизону и порой не появлялся дома до самого вечера, обедая вместе со своими корешами – обычными солдатами-срочниками – в их столовой. Не потому, что мать не приготовила, а потому, что горячий, свежеиспечённый хлеб с маслом не сравнится ни с какими блинами, а полный котелок косточек урюка из компота вкуснее любых конфет. Потому что на улице лето, вдоль дорог спеют вишни с абрикосами, и неважно, что они ещё не созрели и дристать, их отведав, придётся дальше устья реки Гунд. Потому что каждый день, как новая жизнь, несёт неведомые приключения, ни одного из которых пропустить никак нельзя. Так захотелось, чтобы субботними вечерами они всей семьёй ходили в отрядный летний кинотеатр, где на последних рядах размещаются офицеры с жёнами, а пацаны всегда сбегают вперёд, к солдатам, откуда возвращаются со стойким запахом пота и гуталина. И нестрашно, что если кино не про войну, то заснувшего дитятю после сеанса вынесет какой-нибудь сержант и тащить домой ребёнка отцу придётся на руках. Захотелось, чтобы сын, как эти мальчишки, водил дружбу с таким бойцом, как его шофёр Саня, который втайне от начальника даёт им порулить на стадионе; с такими дядьками, как сержанты из разведотдела, что опять же втайне от офицеров показывают пацанам свои дембельские альбомы и учат рисовать не только голых баб; с таким, как ефрейтор Зацепин, который тренировал их самбо до того, как погиб в Афганистане, но для них всё ещё находился в командировке. И совсем неважно, что вместо стишков они учат строевые песни и бегают на плац, чтобы пройтись на вечерней прогулке за солдатским строем, горланя: «А у солдата выходной, пуговицы в ряд…» Важно иное: материться на таджикском они уже научились, а на русском – нет, потому что в гарнизоне никто в их присутствии мата себе не позволяет. Важно, что они вместе, родители рядом, и такого детства им не забыть никогда.