Книга Семейные ценности, страница 40 – Арина Арская

Я ничего не говорю.

Я просто смотрю перед собой и меланхолично наблюдаю за тем, как белая бабочка красиво танцует над кустом жимолости. Её крылья вспыхивают на солнце, она то взмывает вверх, то замирает в воздухе, то резко ныряет в густую зелень. Лёгкая и свободная.

Ей всё равно, кто кому изменяет и кто кому врёт. В её короткой жизни нет любви, нет предательства и нет тоски из-за ошибок прошлого.

Мы с Олей сидим на скамейке в тени раскидистого старого ясеня. Его ветви нависают над нами, как зелёный шатёр, и солнечные пятна дрожат на асфальте пешеходной дорожки.

Где-то вдалеке играет музыка из портативной колонки и смеются подростки.

Это звуки чужой счастливой жизни.

— Никита сказал, что ты не должна знать, — Оля опять кусает губы. — Он просил меня быть осторожной. Он говорил, что тебе сейчас нельзя волноваться. Из-за болезни.

Она замолкает и ждёт моей реакции. Ждёт слёз, криков, обвинений. Ждёт, что я вцеплюсь ей в волосы, расцарапаю лицо, назову разлучницей и шлюхой. Это было бы логично, но…

Но я молчу.

Сейчас во мне нет ни одной эмоции. Ни злости, ни обиды, ни женского отчаяния, ни ревности. Вообще ничего нет. Пустота. Будто за этот год я пережила всё, что можно пережить, и теперь просто принимаю реальность такой, какая она есть.

Достигла, так сказать, женского просветления.

Мой муж изменяет мне. Мой муж хвастается своими изменами перед малознакомыми мужчинами. Мой муж придумал для любовницы сказку о моей смертельной болезни.

И Оля верит в мою скорую смерть. Она уже примерила на себя роль новой жены, новой хозяйки в моём доме, новой матери для моих детей.

Как же это мерзко, но… в то же время ожидаемо и предсказуемо.

— Мне очень жаль, — продолжает шептать наивная Оля. Она подаётся в мою сторону и вглядывается в мой безэмоциональный профиль. Её карие глаза полны слёз, и одна капля уже скатилась по смуглой щеке, оставив влажный след на скуле. — Очень, очень жаль, Рита…

Она шмыгает носом, достаёт из сумочки скомканную салфетку и прикладывает к глазам.

— Но я люблю его, — выдыхает она. — Разве мы выбираем, кого любить? Разве сердцу прикажешь?

Я медленно поворачиваю голову и смотрю на неё. На её дрожащие губы, на её влажные ресницы, на её искреннее, почти детское отчаяние.

Она действительно любит моего мужа.

По-настоящему и глубоко с той слепой, безрассудной страстью, с какой любят только в первый раз. Она верит, что сможет построить с ним счастливую жизнь, что станет для него одной-единственной и что всё будет хорошо.

И мы, женщины, такие одинаковые в своей наивности и доверии.

— Да и Никиту можно понять, — она опять шмыгает и сжимает салфетку в кулаке. — Смерть — это страшно. Когда кто-то близкий умирает, это так страшно...

Она произносит это так, будто я уже лежу в гробу. Будто на мне уже белые тапочки и венок из искусственных цветов. Будто Никита — благородный вдовец, который мужественно держится, пока его покойную жену медленно закапывают в сырую землю.

Но способен ли мой муж любить?

Способен ли он вообще на какое-то глубокое, настоящее чувство, если готов вот так цинично, подло и расчётливо обманывать двух женщин одновременно ради удовольствия?

Не знаю.

Я уже ничего не знаю о мужчинах.

Например, тот же Глеб тоже врал мне. Он прикидывался обманутым мужем, разбитым и отчаянным ради мимолетной связи.