Книга Семейные ценности, страница 37 – Арина Арская

В сквере полно людей. Молодая мама с близнецами на площадке — они качаются на качелях и визжат от восторга. Пожилая пара на скамейке кормит голубей, и те слетаются к их ногам серой воркующей тучей. Стайка подростков на скейтбордах проносится мимо, обдавая меня запахом пота и сладкой газировки.

Кто-то слушает музыку из портативной колонки — дерзкий и резкий рэп про любовь и разборки во дворе.

Я хочу быть сейчас просто мамой, которая вышла на приятную прогулку после обеда. Я хочу наслаждаться этим днём, этим солнцем, этим мирным счастьем, но мысли перескакивают с Глеба, который, вероятно, уже сделал тест ДНК, на Никиту, которого у меня не выходит уличить в обмане.

Сделал ли Глеб тест? Сколько вообще ждать результатов? Неделю? Две? Месяц?

И что потом? Он позвонит мне и скажет: «Рита, Максим мой сын»? Или приедет молча, без предупреждения, и просто поставит перед фактом? Или, что ещё хуже, явится к Никите и выложит всё — и про ту ночь, и про тест, и про мою измену?

Мне плохо. Мне муторно. Мне горько.

В груди разрастается холодная, липкая пустота, и я чувствую, как под ложечкой сосёт от голода, но я не могу есть. Уже вторую неделю я заставляю себя глотать хоть что-то, потому что мне нужно кормить Максимку, но каждый кусок встаёт поперёк горла.

А Никита? Глеб сказал, что мой муж хвастался изменами, а я ведь пообещала верить Никите.

Я после той ночи дала себе слово: больше никаких подозрений, никакой паранойи, никаких истерик. Я решила, что если я сама оступилась, то не имею права подозревать мужа.

А сейчас... Сейчас я опять полна паранойи и подозрений, которые никак не могу подтвердить. Либо Никита мастерски шифруется, либо Глеб из-за своей противной вредности просто хотел сделать мне больно.

Максим в коляске начинает хныкать. Я останавливаюсь, наклоняюсь к нему, поправляю лёгкое одеяльце. Он морщит носик, смешно надувает губы и зевает.

Выискиваю в сыночке черты Никиты. Потом пытаюсь разглядеть Глеба в румяной спящей моське Максимки, но… ни Никиты, ни Глеба не вижу.

Вижу только Максима.

Вижу только моего сына. Почему он не может быть только моим? Насколько бы тогда всё было проще! Я бы просто любила его и ни перед кем не отчитывалась.

А мог бы Никита принять чужого сына? После скандалов, разочарования, криков и обид его любовь ко мне могла бы принять чужую кровь?

А Глеб? Если он узнает, что Максим его сын, он не отступится. Я это чувствую. Он вцепится в ребёнка, как хищник в добычу, и уже не разожмёт челюсти.

Но если если узнает, что Максим не его сын, он остынет и потеряет интерес, или в нём есть что-то большее чем чувство собственничества? Что-то есть ко мне?

Но я не знаю. Я ничего не знаю и эта неизвестность убивает меня.

Придерживая одной рукой ручку коляски, я начинаю покачивать её и на автомате мычу колыбельную. Этой мелодией меня убаюкивала мама, а её — бабушка. Мелодия тихая, тягучая и ласковая, и Максим постепенно затихает.

Я уже собираюсь свернуть к фонтану, как вдруг замечаю её.

У киоска с кофе и хот-догами на развилке прогулочной аллеи стоит та же женщина, которую я видела минут пятнадцать назад, когда выкатила коляску из подъезда.

Я тогда ещё подумала: к кому такая красивая и яркая женщина пришла. Кого ждёт? А теперь вот она здесь, в сквере, и смотрит на меня.