Книга Семейные ценности, страница 63 – Арина Арская

Я сижу в кресле и смотрю на неё исподлобья.

Пальцы сами собой сжимают подлокотники. В груди пустота.

— Пожалуйста, присядь и помолчи, — говорю я тихо.

Я говорю ровно, без интонаций. Настя замирает.

Её руки застывают в воздухе. Она только что хотела поправить бретельку маечки, которая предательски сползла с плеча. Веснушки на ее плечах такие яркие сегодня.

Она хмурится. Медленно опускает руки. Проводит ладонями по бёдрам, поправляя ткань легких брюк.

Она пятится к дивану и взгляда не отрывает от меня. В глазах растёт испуг.

— Что-то серьёзное случилось? — спрашивает она и опускается на край дивана.

На долю секунды во мне вспыхивает страх.

Прямо здесь, под рёбрами, горячая, острая искра перед тем, что я сейчас должен сказать. Я ведь разрушаю семью, разрушаю наш брак, но поздно прятаться в кустах.

Это даже хорошо, что я не сдержался перед Никитой. Нет пути назад. Я могу идти сейчас только вперёд.

— Глеб, — голос Насти возвращает меня в реальность.

Я поднимаю на неё взгляд. Я упираюсь локтями в колени. Пальцы переплетаю между собой в крепкий замок.

Да, я устал от этой тихой лживой жизни, в которой я давно потерял сам себя. В

— Когда прошло десять лет после нашей свадьбы, я тебе начал изменять, — говорю я медленно и чётко.

Я смотрю на побледневшую Настю в упор.

Она не моргает.

Не дышит.

Её лицо становится серым. Веснушки на переносице теперь кажутся не милыми, а болезненными, как сыпь.

— Год назад была моя последняя измена, — продолжаю я.

Я не моргаю. Буравлю недобрым и угрюмым взглядом её лицо, её расширенные зрачки, её приоткрытые губы.

— После того вечера я остановился. Больше не смог… Не смог гулять.

Пауза.

— Но та женщина родила ребёнка.

Настя вздрагивает резко и всем телом, будто я ударил её. Часто-часто моргает. Её ресницы трепещут. Грудь поднимается и опускается в рваном, прерывистом ритме.

— Что... — выдыхает она. — Что ты за глупости говоришь?

Её голос срывается на высокой ноте. Она трясёт головой, и рыжие пряди падают на лицо, на щёки.

Жалко ли мне её?

Нет.

Сейчас во мне нет никаких эмоций. Я пустой. Ни жалости, ни стыда, ни вины, ни злости — ничего.

Я будто весь вымерз изнутри и от меня осталась только безэмоциональная и мёртвая оболочка.

Настя привстаёт.

Потом медленно опускается обратно на край дивана.

Её руки начинают дрожать. Она не знает, куда их деть — то сжимает край маечки, то крутит обручальное кольцо на пальце, то прижимает к груди.

— Какая ещё женщина? — её голос становится тоньше, выше. — Какой, к чёрту, ребёнок?

Её глаза мгновенно наполняются слезами. Она громко всхлипывает.

Прикрывает нижнюю часть лица дрожащей ладонью. Я делаю один медленный, глубокий вдох перед последним жестоким ударом по той, с которой прожил так много лет. По той, которую защищал перед своими родственниками-хищниками на всех этих семейных встречах. По той, которую называл ласково «Веснушкой».

Перед глазами за секунду мелькают моменты из нашего общего прошлого.

Настя, юная, в свадебном платье с кружевными рукавами. Она смеётся, запрокинув голову, а я целую её в шею.

Потом Настя на больничной койке. Она кормит грудью нашего сына — крошечного, красного, сморщенного. У неё круги под глазами, волосы спутаны, она устала до смерти, но она улыбается.

Я вспоминаю её смех. Её признания в любви, шёпотом, в темноте, когда мы лежим в постели и за окном бушует гроза. Вспоминаю мои признания.