Книга О любви и страсти, страница 47 – Леон Монтан

Он продолжал играть с ее грудью через ткань, а его дыхание в ее волосах стало более тяжелым, более горячим. Она чувствовала, как под собой, сквозь слои одежды, меняется его собственное состояние — напряжение, твердая, неумолимая сила, упирающаяся в нее. Это окончательно лишило ее остатков какой-либо иллюзии о равенстве в этой игре. Она была объектом его внимания, его выбора, его физической власти. И этот факт, вместо того чтобы испугать, подливал масла в огонь ее собственного возбуждения, острое и постыдное.

«Нравится?» — его шепот был едва слышен, но каждое слово прожигало ее сознание, как раскаленная игла.

Она снова могла только кивнуть, запрокинув голову еще сильнее, обнажая горло в немом подчинении.

«Словами», — настоял он, и его палец на соске надавил чуть сильнее, вызывая короткий, подавленный всхлип.

«Да…» — вырвалось у нее хриплым, чужим голосом. — «Нравится».

Это признание, казалось, удовлетворило его. Его движения стали чуть увереннее, чуть менее сдержанными. Рука на ее животе сместилась ниже, большие пальцы зацепились за металлическую пуговицу на ее джинсах. Он не расстегивал.

Он просто положил палец на холодную металлическую пуговицу, ощущая ее форму, ее сопротивление. Это был вопрос, заданный на языке прикосновений. Последний рубеж перед точкой невозврата.

Карина замерла. Весь мир сузился до этого крошечного пятна давления на ее животе. Гул колес, храп Михаила, присутствие Дениса — все отступило, превратилось в белый шум. В ее ушах звенела тишина ожидания. Она чувствовала, как под его ладонью дрожит ее плоть, как бешено стучит сердце, прижатое к его груди.

Она не сказала «нет». Не сказала «стоп». Она сделала нечто более значимое — медленно, преодолевая сопротивление каждой мышцы, она расслабила живот, позволив ему еще глубже вжаться в нее. Это был ответ. Молчаливое, безоговорочное разрешение.

Он это почувствовал. Глубокий, одобрительный вздох прошел через его грудь. Его большой палец нащупал край металлической кнопки, и с тихим, властным щелчком, который прозвучал в тишине громче любого слова, он ее расстегнул. Змейка молнии разошлась под давлением его пальцев на несколько сантиметров — не больше. Достаточно, чтобы под плотной тканью обнажилась тонкая полоска хлопка нижнего белья.

Его рука замерла. Он давал ей — и себе — последнюю паузу. Его дыхание стало прерывистым, горячим у нее на шее. Он ждал какого-либо знака протеста, малейшего напряжения, которое дало бы ему повод остановиться.

Но знака не было. Была только дрожь — мелкая, неконтролируемая, идущая из самой глубины. И ее рука, которая до этого лежала на его руке, теперь опустилась и накрыла его кисть, лежащую на расстегнутой молнии. Не чтобы оттянуть. Чтобы прижать сильнее.

Это было все, что ему было нужно.

Его пальцы, грубые и неуклюжие для такой тонкой работы, скользнули под ткань джинсов, под тонкий хлопок. И нашли ее. Теплую, влажную, невероятно уязвимую. Карина вскрикнула, глухо, уткнувшись лицом в его шею, чтобы заглушить звук. Ее тело выгнулось в его руках, как тетива лука.

Он не двигался первое мгновение, просто позволив подушечкам пальцев ощутить всю интенсивность ее реакции. Его собственное дыхание сорвалось на хрип.

«Вот она… суть», — прошептал он, и в его голосе звучало не торжество, а некое мрачное, почти научное удовлетворение. Гипотеза подтвердилась.