Книга Няня для девочки в ловушке чудовища, страница 22 – Вера Рудецкая

И смотрит.

Всё. Это граница.

Я вспоминаю контракт, который подписала, не глядя. Вспоминаю про миллион неустойки. Разворачиваюсь и бреду обратно в дом. В свою стеклянную клетку. Мне остаётся только ждать.

Весь день я не выхожу из комнаты. Маша со мной. Мы читаем на русском, играем, учимся.

Ближе к восьми вечера входит служанка.

— Хозяин ждёт вас на ужин, — говорит она на ломанном русском.

Я беру Машу за руку, и мы спускаемся.

Солнце тонет в Мраморном море, окрашивая небо в багровые, почти кровавые тона. Невероятно красиво и так же страшно.

Дениз уже сидит во главе стола, накрытого в гостиной. Маша устраивается рядом с ним, и начинает ковыряться вилкой в рисе.

Я сажусь напротив. Кусок в горло не лезет. Я просто смотрю, как гаснет день.

Тишину нарушает звон приборов. Это Дениз. Он берёт ложку и сам накладывает мне на тарелку кёфте и дымящиеся овощи-гриль.

— Ешь, — он не предлагает, а приказывает. — Ты ничего не ела с парома. Слишком бледная.

— Я не могу, — отвечаю тихо, но с вызовом, который рождается из отчаяния. — Я не могу дышать в этом доме. Какая уж тут еда.

Вилка в руке Маши замирает. Девочка съёживается, чувствуя, как сгущается воздух.

Дениз медленно кладёт свою вилку на тарелку. Звук кажется оглушительным. Его злость — не кипяток, а лёд.

— Довериться. Это всё, что я прошу, — произносит он почти шёпотом. — Ты не можешь просто довериться мне?

— Довериться? — я срываюсь. — Довериться человеку, который обманом привёз меня сюда? Который отобрал мой телефон и окружил меня охраной, как преступницу?

Он резко наклоняется ко мне через стол. Его лицо — тёмная маска. Голос — ядовитый шёпот, предназначенный только для моих ушей, чтобы Маша не разобрала слов.

— Ну что за женщина! Тебе нужна крепость, Айла, потому что на тебя объявлена охота.

Кровь стынет в жилах. Я вскидываю на него вопросительный взгляд.

— Те люди. В Стамбуле. В моём доме. — Он чеканит слова. — В тот день, когда ты решила, что можешь подслушивать. Помнишь? — Он смотрит на мою нетронутую тарелку. — Тебе нужны силы.

— Я хочу знать подробности.

— Сказанного более чем достаточно. А теперь молчи и ешь.

После ужина я увожу Машу в её комнату. Девочка кажется расстроенной, и меня мучает совесть. Маша быстро юркает под одеяло и впервые не тянется ко мне, чтобы я посидела с ней. И всё-таки я сижу, пока она засыпает.

Вернувшись в свою спальню, я замечаю, что дверь на террасу всё ещё открыта.

Ночной воздух, густой и тёплый, врывается в комнату, шевелит тонкие занавески. И вдруг мне становится жутко. Я запираю дверь.

И теперь во мне борются два липких, удушающих страха. Страх перед ним, моим тюремщиком. И новый, непонятный, постыдный страх... за него. В моих глазах — он монстр. Но он — единственный, кто может меня защитить от неведомой мне угрозы.

Я стою посреди комнаты, не в силах пошевелиться.

Сажусь в кресло.

Вслушиваюсь в звуки ночи. Рёв прибоя прорывается даже сквозь закрытую дверь.

Я жду. Я не знаю, чего боюсь больше — что он придёт, или что он не придёт.

Проходит час. Два.

Он не приходит.

Где-то под утро, когда стрекот цикад наконец стихает, а море становится тёмно-серым, я проваливаюсь в тяжёлый, липкий сон. Прямо в кресле, с головой, откинутой на жёсткую спинку.

Меня будит не стук.

Тихий скрип.