Книга Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына, страница 135 – Юлий Люцифер

Он нахмурился.

— Уже долго.

— Еще десять счетов.

— Ты вчера говорила пять.

— Вчера ты не спорил с Рутой из-за меда и не бегал во дворе с Ярсом.

Он посмотрел на меня с подозрением.

— Это влияет?

— На дыхание — да. На упрямство — тоже.

— Упрямство не болезнь.

— Нет. Но иногда мешает лечению.

С печи донеслось:

— Упрямство иногда мешает всем! — крикнула Рута.

Тивен скривился.

— Она опять слышит.

— Всегда.

— Это магия?

— Нет. Это Рута.

Он, кажется, принял это объяснение как достаточное.

На полу у печи сидела Иста. Волосы у нее отросли неровно, мягкими пепельными прядями. Она не разрешала их стричь, но и расчесывать давала только мне или Руте. На запястье, где раньше была цепь, оставался темный след. Он уже не болел каждый день, но кожа там все еще была тонкой.

Иста держала маленькую чашку с молоком и медом и внимательно следила, как Тивен удерживает круг на медной пластине.

— У тебя сегодня лучше, — сказала она.

Тивен сразу посмотрел на пластину.

— Правда?

— Да.

— Ты просто так говоришь?

— Нет.

Иста редко говорила просто так. Это все уже знали.

Тивен досчитал до десяти, пластина погасла. Он откинулся на подушку, усталый, но довольный.

— Нижний луч не болит, — сказал он.

Я проверила метку.

Три луча держались ровно. Нижний, возвращенный, все еще отличался: был чуть темнее у края, и после усталости кожа вокруг него краснела. Но разрыва больше не было. Приступы прекратились. Иногда поднимался жар, если Тивен пугался, но теперь он сам мог остановить его дыханием и медной пластиной.

— Сегодня хорошо, — сказала я.

Он посмотрел на меня быстро.

— Не просто чтобы я не боялся?

— Нет.

— Тогда можно во двор?

— После каши.

Он вздохнул так тяжело, будто я приговорила его к подземелью.

Иста спокойно сказала:

— Каша легче, если есть с яблоком.

— С медом легче.

— С медом все легче, — сказала Рута из кухни. — Поэтому мед я держу у себя, а не у вас, маленькие разорители.

Тивен снова улыбнулся.

Не широко. Но без испуга, что улыбку заметят.

Я записала в тетрадь: “Тивен. Удержание пластины — двадцать счетов. Жар ровный. Жалоб на нижний луч нет. Сон — без приступов. Хлеб не прятал.”

Потом подумала и добавила: “Просил во двор.”

Для целительской записи это было не менее важно.

Рядом лежала другая тетрадь.

Толстая, в темной обложке, с аккуратной надписью Рувика: “Дети Серого приюта и связанные дела”.

Там было уже двадцать семь имен.

Не номеров.

Имен.

Не все дети были живы. Это пришлось принять. Объект 8 из тетради Серого приюта умер еще при переносе. Двух других нашли только по записям о “хранении огня”; тела давно сожгли, семьям сообщили ложные причины смерти. Троих детей нашли в другом доме на восточной дороге. Двоих — в закрытом подвале при монастырской лечебнице, которую дом Кресс финансировал “из милосердия”.

Вирну Кресс задержали через шесть дней после возвращения огня Тивена.

Не у границы, как все ожидали, а в доме своего кузена, где она пыталась уничтожить письма с указаниями Серому приюту. Она не призналась. Такие люди редко признаются полностью. Но один из ее сопровождающих, Линар, дал показания после того, как Рувик предъявил ему записи о детях, которых перевозили через заставу Кресс. Дом Кресс пытался отмежеваться. Потом пытался обвинить младших управляющих. Потом замолчал и начал присылать деньги на “восстановление пострадавших семей”.