Книга Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына, страница 136 – Юлий Люцифер

Рута деньги приняла.

— Грязные монеты тоже покупают чистые простыни, — сказала она. — Главное — руки после них мыть.

Харвика Морна судили девять дней.

Открыто.

Этого добился Эррен, Арса Денрит и Рувик. Совет сопротивлялся, потому что открытый суд означал не только наказание одного хранителя. Он означал, что всем придется признать: Серый приют существовал не без ведома сильных домов. Кто-то подписывал акты смерти. Кто-то закрывал дороги. Кто-то предпочитал не спрашивать, откуда в хранилищах берется лишний огонь.

Харвик говорил долго.

Спокойно.

Он до конца утверждал, что спасал роды от слабости. Не просил прощения, не называл детей детьми, если мог назвать их линиями крови. Его лишили цепи хранителя, имени в родовой книге служения и передали королевскому суду. Для Черного Кряжа это было хуже простой казни: его имя осталось в записях не как имя предателя в бою, а как имя человека, который построил преступление из закона.

Эррен присутствовал на всех девяти днях.

После каждого приезжал в Медный Брод.

Не всегда входил.

Иногда просто оставлял у Руты хлеб, дрова, лекарства, новости и уходил, если Тивен спал или не хотел видеть его.

Первые недели Тивен спрашивал каждый раз:

— Он здесь?

Я отвечала:

— У двери.

— С приказом?

— Нет.

— С людьми?

— Нет.

— С хлебом?

— Сегодня с хлебом.

Тогда Тивен думал. Иногда говорил: “Пусть войдет”. Иногда: “Не сегодня”. И Эррен уходил.

Без спора.

Это работало лучше любых обещаний.

Я думала, что в какой-то день он не выдержит. Что скажет: “Я его отец”. Что устанет стоять снаружи, пока собственный сын решает, готов ли видеть его за столом. Что в нем снова поднимется привычка сильного человека сделать правильно без разрешения.

Не поднялась.

Или он научился удерживать ее до того, как она становилась поступком.

Это тоже было работой.

Никто не видел ее так, как я. Другие видели дракона, который привозит дрова, сидит у двери, чинит разбитую ставню, платит за травы, ставит свою печать на бумаги для новых детей. Я видела другое: как он останавливается на пороге каждый раз, даже если дверь открыта; как спрашивает глазами, прежде чем войти; как убирает руки, если Тивен вздрагивает; как принимает детское “нет” без попытки сделать из него временную слабость.

За это не прощают сразу.

Но это замечают.

В тот день он пришел ближе к вечеру.

Я как раз снимала с полки пустые банки из-под мази, когда в дверь постучали.

Два раза.

Пауза.

Еще один.

Так стучал теперь только Эррен.

Не потому, что я велела. Потому что Тивен однажды сказал: так легче понять, кто за дверью.

Рута вышла из кухни, вытирая руки о фартук.

— Дрова принес?

За дверью ответили:

— Две вязанки.

— Мало.

— И хлеб.

— Сколько?

— Три буханки.

— Входи, может, не выгоню.

Тивен уже стоял у лежанки.

Сам.

Не спрятался. Не взял чешую, хотя она лежала рядом с подушкой. Чешую Далгира он больше не держал постоянно. Иногда носил в кармане. Иногда оставлял под подушкой. Один раз дал мне убрать ее на полку, а вечером сам попросил обратно.

Мы все еще искали Далгира.

После восстановления Тивена Мейра открыла memorialную ячейку младшего Драугара. Она оказалась пустой. Не очищенной. Пустой с самого начала. В реестре стояла запись о сохраненном остаточном огне, но печать была поддельной. Это значило только одно: тело Далгира не сожгли по родовому правилу, а его смерть оформили бумагами.