Книга Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына, страница 97 – Юлий Люцифер

Он поднял ладонь.

— Прости. Не спрашиваю.

Тивен дышал часто, но не ушел под прилавок.

— Не лицо, — сказал он сам через минуту. — Цепь. Серебро. Звук.

Харвик носил серебряную цепь старшего хранителя. Всегда. Даже ночью, если выходил к родовым печатям. Я помнила, как она лежала на его темном одеянии в детской, когда он сказал: “Вот и она.”

— Цепь на груди? — спросила я.

Тивен кивнул.

— Звенела.

Я записала.

Серебряная цепь. Сухой голос. “Тарн придет после.” “Окно потом.”

Эррен стоял у двери задней комнаты, но сейчас выглядел так, будто сам находится в том коридоре пять лет назад и наконец слышит звуки, которые не захотел услышать тогда.

— Потом меня несли, — сказал Тивен.

— Через окно?

Он покачал головой.

— Вниз.

Я закрыла глаза на одно мгновение.

Тетрадь не врала.

Основной вывоз — нижний служебный ход.

— Лестница? — спросила я.

— Темно. Камень. Вода капает. Руки держат сильно. Я хотел... — Он запнулся.

— Что хотел?

— К тебе.

Я не сразу поняла.

Потом поняла.

И мне стало почти нечем дышать.

Он был слишком мал, чтобы знать слова. Слишком мал, чтобы помнить лицо как взрослый. Но тело помнило руки, которые снимали жар мягко. Голос. Запах моих трав. Тепло, которое не держало.

Он хотел ко мне.

А я в это время стояла в детской над пустой колыбелью и кричала про карниз.

— Ты не могла, — сказал Тивен вдруг.

Я подняла на него глаза.

Он смотрел прямо на меня. Бледный, усталый, с повязкой на шее и чешуей в руке.

— Ты не несла.

Слова были маленькие.

Не судебные.

Не полные.

Но они прошли через меня так, как не проходила ни одна бумага.

Я думала, что уже получила доказательство своей невиновности в Сером приюте: тетрадь, запись Харвика, ложное окно, служебный ход. Оказалось, что бумага может очистить имя перед законом, но не снимает то, что пять лет лежало под ребрами.

А ребенок, которого ты не спасла, может сказать три слова — и это место начинает кровить заново.

— Нет, — сказала я. — Не несла.

Тивен кивнул.

Как будто это он меня успокаивал.

Эррен отвернулся.

Не полностью. Просто повернул голову к двери и закрыл глаза. Но я видела, как у него двинулась челюсть. Как руки раскрылись и снова сжались. Как он удержал себя от того, чтобы сейчас сделать с этим признанием что-то громкое, мужское, разрушительное.

Не сделал.

Остался.

— Что еще? — спросил Тивен сам.

Я нахмурилась.

— Что?

— Надо дальше?

— Нет. На сегодня хватит.

— Но...

— Тивен, хватит. Память не надо выжимать. Она и так дала много.

Он посмотрел на Исту.

Та сидела у печи с чашкой и слушала, не моргая. Ее забинтованная рука лежала на коленях. Цепи больше не было.

— Если не говорить, они снова скажут по-своему, — сказал Тивен.

Иста очень тихо добавила:

— Они всегда говорят по-своему.

Рута поставила молоко на край печи.

— Тогда будем записывать, когда сможете. Не когда они хотят.

Я кивнула.

— Да. Завтра. Или ночью, если само придет. Но не силой.

Эррен подошел к столу.

Медленно, чтобы Тивен видел.

— Можно посмотреть запись? — спросил он.

Я отдала лист.

Он читал долго.

Не потому что слов было много. Потому что каждое слово меняло ту ночь окончательно.

“Запах холодных цветов.”

“Ткань у носа.”

“Сухой голос.”

“Не окно... потом окно.”

“Тарн придет после.”

“Серебряная цепь.”

“Вниз. Камень. Вода.”

Он положил лист обратно.