Книга Завтра я стану огнём, страница 117 – Евгения Александрова

Я встретила его взгляд, полный напряжения. Казалось, он сражается с самим собой и вот теперь тоже далёк от хладнокровия. А я… хотела сделать всё, чтобы его удержать. Чтобы он ещё сидел со мной рядом, чтобы говорил…

— Если это не твоя вина, почему ты винишь себя? – тихо спросила я.

— Потому что мне жаль, что так получилось. Но если это делает меня предателем в твоих глазах, то так тому и быть. Я не могу это изменить.

Я замерла, не зная, что сказать. Его слова прозвучали как вызов, но в них не было защиты или гнева, только решимость.

— Ты не такой, каким пытаешься казаться, – наконец проговорила я.

— Ты тоже не так проста, какой хочешь выглядеть, – ответил он с лёгкой улыбкой, от которой снова ёкало моё сердце. – Но знаешь что? Это неплохо.

Неужели он действительно видит во мне что-то большее, чем неопытную ученицу и сестру своего друга, над которой можно подтрунивать?

— Тебе нужно больше тренироваться, – сказал он, снова пытаясь играть роль дархана-наставника. – Твой поток в этом году проходит посвящение, и проверка границ – это первое, на что тебя будут испытывать. – Он вдруг прикусил губу. – А я пока слишком хорошо чувствую твои эмоции.

— Вот как! И что же ты сейчас чувствуешь? – Щёки загорелись против воли, и я села ещё ближе, глядя на него в упор.

Мне хотелось довести это до абсурда. До предела. Монастырь сломал во мне всякую приличествующую субординацию: я была благородной девушкой на выданье, из богатой и знатной семьи, а стала никем – и обесценила всех остальных, сровняв различия с землёй. Если здесь не считаются со мной – я не хочу считаться с их надуманными правилами и законами дарханов.

— Предпочёл бы не называть это вслух.

Сердце с волнением сжалось.

— Отчего же?

Для наставника и учителя и сам Бьёрн вёл себя слишком свободно наедине со мной. Слишком лично, хотя по всем правилам дарханов он давно должен был отстраниться и бросить меня в самую середину бурной горной реки, наблюдая, как я буду барахтаться, чтобы не утонуть.

Уж не знаю, лишь со мной он вёл себя так или со всеми – да и какая разница?

Бьёрн сощурился и принял мой вызов.

— В моём присутствии твоя кровь начинает бежать быстрее, сердце ускоряет ритм, а ладони чуть потеют от волнения, – заговорил Бьёрн, и его голос понизился до пробирающего шёпота, будто он знал каждую мою потаённую мысль и эмоцию. – Сейчас по твоему позвоночнику бежит дрожь, а плечи охватывают мурашки. Ты хочешь, чтобы я не уходил, но не можешь находиться рядом со мной спокойно, потому что ждёшь большего – и не получаешь.

— Достаточно. Замолчи, – выдохнула я, подаваясь вперёд, готовая заставить его молчать силой.

А Бьёрн не отстранялся, лишь хрипло продолжал:

— И ты хочешь, чтобы я прикоснулся снова.

Подобрав колени, я подалась вперёд и замахнулась, чтобы отвесить ему пощёчину, раз он не понимает слов, но Бьёрн поймал левой рукой меня за запястье и удержал напротив своего лица так, что нас разделяло совсем небольшое расстояние.

Губы горели огнём, опасный жар поднимался изнутри, грозя опалить всё вокруг. Я видела взгляд Бьёрна перед собой – и в серой ровной глубине плясали искры.

За спиной у него ярче разгорелся светильник. Я хотела бы не думать об этом, но паника охватила резко, как всегда. И тут же забылись мудрые наставления всех учителей: сердце и впрямь захотело выбраться из груди, я теряла себя, и всего одна мысль горела в голове: «Только бы не новый пожар!»