Книга Изгнанная жена Генерала Севера, страница 62 – Анастасия Миллюр

Я била его снова и снова, слабыми, бессильными кулаками. Каждый удар сопровождался хриплым, надрывным шепотом:

— Заперся... Приказал не впускать... Не смотрел на меня! И что за гребаная «эйра Ванрейс»! Ты же знаешь! Знаешь как я ненавижу это!

Слезы текли снова, но уже не тихие и горькие, а горящие, ядовитые — слезы бешенства и боли.

Джаркейн не пытался остановить. Он продолжал крепко удерживать меня, позволяя продолжаться моей истерике.

— Говори! — закричала я, теряя последние остатки контроля.

И тогда его рука обхватила мой затылок, и лоб с силой прижался к моему. Он удерживал мой взгляд, не позволяя отстраниться или отвернуться.

— Прости. Меня не было рядом.

Прости…

Его слова сделали со мной что-то странное. Все отступило: усталость, обида, ярость, уступив место более сложному чувству. Оно сдавливало грудь. Рвало сердце. Горело внизу живота.

Сдерживать его было невозможно.

Я прерывисто выдохнула.

А затем порывисто обхватив за шею, прижалась губами к его губам.

Это был голод. Дикий, отчаянный, всепоглощающий голод — проглотить эту боль, эту вину, эту разорвавшую нас пропасть. Чтобы на её месте осталось только это: жар кожи, стук сердца в унисон, вкус его губ.

И он ответил мгновенно, обрушившись на меня с той же безрассудной, животной яростью.

Его руки, только что сдерживавшие мою истерику, впились в меня с новой силой. Он впечатал меня в себя, стирая последнее расстояние между нами.

Мы дышали друг другом, как утопающие — последним глотком воздуха. В этом не было изящества, только грубая необходимость чувствовать. Чувствовать, что мы живы. Что мы здесь. Что несмотря на предательство и обиды между нами… Тепло, вкус губ, огонь — были реальны.

Казалось, это никогда не кончится. Я желала, чтобы это не кончалось.

Но Джаркейн отстранился первым, обхватывая мое лицо ладонями и прожигая меня напряженным взглядом.

— Высшие свидетели, я хотел быть паинькой.

Что?..

Он хрипло усмехнулся, оттягивая большим пальцем уголок моих губ.

— Я не виноват, — в напряженном голосе возник намек на прежнюю театральную шутливость. — Ты сама на меня накинулась.

Внутри меня было выжженное пепелище, которое снова занялось пожаром, но теперь… В груди запузырилась знакомая вздымающаяся волна. Она поднялась к горлу и сорвалась смешком.

Мгновение.

И мы расхохотались.

Его пальцы в моих волосах были неожиданно терпеливыми.

Джаркейн не говорил ни слова. Он действовал с сосредоточенной методичностью жреца, готовящего труп к погребению — к воскрешению, в моем случае: осторожно брал прядь седых волос, распутывал узлы, сплетенные истерикой, смачивал гребень в тазу с водой, пахнущей розовым маслом, и распутывал узлы, сплетённые истерикой. Каждое движение было чётким, лишённым ласки, но и без жестокости. Это был процесс. Реставрация.

Я не двигалась, позволяя ему делать, все, что вздумается.

Благодаря его присутствию внутри выросла хрупкая стена равновесия. Пока мне этого было достаточно.

Когда волосы легли тяжёлой, гладкой волной, он отложил гребень и выпрямился. Его теплые пальцы, исследуя, прошлись по припухлым от слез и поцелуев губ, по покрасневшей коже под глазами и носу, алым пятнам по всему лицу. Он не ласкал меня. А будто оценивал масштаб урона.

Встретив мой взгляд, Джаркейн слегка усмехнулся. Но золотые глаза не смягчились — в них, как в глубоком колодце, клокотала и билась о стенки ярость. Но пальцы, все еще касающиеся моего лица, оставались вопиюще, болезненно нежными.