Книга Осколки ангельской души, страница 67 – Людмила Черныш

Блеск когда-то ослепительных серебристых крыльев Лириэль начал заметно тускнеть, покрываясь тревожным, густым багровым оттенком ее собственной крови, которая теперь текла не только из физических ран на теле, но и из самой ее магической сути. Валлакс неумолимо наступал, его гигантская тень накрывала зал, превращая тусклый день в бесконечную, ледяную и безлунную ночь.

И в этой наступившей ночи запертые в страхе люди наконец-то, слишком поздно, начали понимать одну простую и страшную вещь. Они здесь не просто пассивные зрители. Они неотъемлемая часть этой битвы. Их страх, это живое топливо для Валлакса, их вера, единственная, тонкая как волосок опора для Лириэль. Но, к несчастью для всего мира, веры в их сердцах было слишком мало, а липкого, черного страха слишком, слишком много.

В трапезном зале академии время окончательно утратило свою привычную линейность и предсказуемость. Пока на арене смертельного пари Лириэль и Валлакс превратились в два неразличимых, ревущих вихря, один ослепительно серебряный, другой черный. В пространстве, где задыхались от невыносимого ужаса обычные люди, наступил момент истины. Страх перед внешним врагом достиг того критического предела, за которым человеческая психика либо окончательно и безвозвратно ломается, либо начинает судорожно искать точку опоры в чем-то гораздо большем, чем собственное эгоистичное «я».

Этой неожиданной точкой опоры для сотен отчаявшихся душ внезапно стал тот, кого на протяжении последних десятилетий все привыкли считать лишь частью пыльного интерьера, живой декорацией к бесконечным, уходящим в темноту стеллажам древних магических фолиантов. Старый хранитель, библиотекарь, чье истинное имя Малахия за долгие века почти полностью стерлось из коллективной памяти обитателей академии, медленно и торжественно поднялся со своего места.

Его фигура, обычно согбенная под непомерным грузом прожитых лет и вычитанных тайн, теперь казалась неестественно, пугающе прямой, словно его позвоночник превратился в стальной стержень. Старик не смотрел на титаническую битву, разворачивающуюся за барьером. Он смотрел прямо на людей, в их искаженные гримасами ужаса лица.

— Перестаньте скулить и ползать в пыли, жалкие тени великих предков! — голос Малахии, обычно дребезжащий, слабый и надтреснутый, внезапно обрел такую силу, что прорезал гул сражения и истеричные рыдания студентов, как раскаленный добела нож прорезает замерзшее масло. — Ваша слепая паника, это лучший десерт для бездны. Каждое ваше испуганное помогите и каждое малодушное за что нам это, это лишний дюйм смертоносной стали в мече Валлакса. Вы так отчаянно хотите знать, кто она на самом деле? Вы хотите понять, за какую именно вину вы сейчас умираете в этих руинах? Тогда слушайте внимательно, пока у вас еще остались уши, способные воспринимать что-то, кроме собственного предсмертного воя!

Валериус, чей лихорадочный взгляд был буквально прикован к слабеющему, мерцающему сиянию Лириэль, медленно обернулся. В глазах хранителя он увидел не старческое безумие, а ледяную, древнюю и абсолютно беспощадную ясность. Остальные студенты, невольно привлеченные неожиданной, почти физической мощью этого голоса, начали затихать, прислушиваясь. Даже магистр Игнатиус, чья вера в собственные догмы сейчас трещала по швам, опустил руки, завороженный той необратимой переменой, которая произошла в дряхлом старике.