Книга Темные тропы, страница 116 – Джули Шэн

Джун выглядел иначе, как выцветшее фото: лицо осунулось, бровь рассечена, волосы спутаны, одежда мятая и впитавшая в себя усталость целой битвы. От его обычной притягательности, от той золотистой ауры лисьей хитрости и тлеющего обаяния не осталось ничего. Только тень. Только серая выжженная оболочка существа, которое дышало сейчас только потому, что Дохён позволил ему. В глазах Джуна сквозила безысходность.

Между ними сидела Сонджу. И, пожалуй, Дохёна удерживало от действия лишь её присутствие.

Неожиданно скрипнула дверь, но гость не стучал, он просто вошёл, и три пары глаз устремились в дверной проём.

— Доброе утро, – произнёс Уджин, появившись на пороге, и в голосе его сегодня не было привычной ироничной нотки. Он звучал ровно и тяжело.

Он не сел сразу за стол, а стоял какое-то время, спрятав руки в карманы брюк и рассматривая компанию перед ним.

— Ты что-то знаешь, – сказал Дохён, утверждая, а не спрашивая.

Уджин кивнул и расправил плечи, словно избавившись от тяжести веков.

— Давным-давно, когда миры духов и людей ещё не были разделены, жила мудан по имени Пэкхва. Она была не просто шаманкой, а избранной, способной видеть сквозь завесу миров и общаться с духами напрямую.

Пэкхва заметила, что граница между мирами становится всё тоньше и духи начинают проникать в мир людей, принося с собой хаос и разрушение. Чтобы остановить это, она решила провести ритуал запечатывания, используя Унмёнэ Пакви – могущественный артефакт, способный укрепить границу между мирами.

Но для этого требовалась огромная жертва: Пэкхва должна была отдать свою жизнь, чтобы Колесо активировалось. Это был не просто ритуал, это была битва – битва с тем, что даже среди духов, демонов и существ зовётся «Первородным», битва, которую едва не проиграло добро.

— Ильгун, – отозвался хмуро Джун, и Дохён уставился на него. – Первородный Токкэби. Умный, коварный. Его речь полна яда и правды, которая сбивает людей с толку. И он презирает их, считая жадными и слабовольными, но уважает тех, кто готов противостоять ему.

Было ясно, что существо из другого мира прекрасно знало Токкэби, поэтому Дохён не удивился, но слова «едва не проиграло» отозвались в груди холодом. По итогу получалось, что добро так и не взяло верх, и всё, что Дохён, его отец или кто-то из предков делали до сих пор, лишь помогало отсрочить конец. Он сжал губы и спросил:

— Ты это видел? – получилось резче, чем Дохён хотел, но слова Уджина наталкивали на такие мысли.

Сонджу чуть напряглась, Дохён заметил это, но Уджин лишь медленно улыбнулся.

— Говорит ли вам имя Чэсок^[50] о чём-нибудь? – спросил он и со вздохом добавил: – Когда-то я был другим.

В комнате воцарилась такая тишина, что, казалось, было слышно, как колышутся занавески. Дохён смотрел на Уджина и видел перед собой одновременно человека, которого он знал много лет, и незнакомца, пришедшего из легенд, где Чэсок упоминался как хранитель переходов, посредник между временем и вечностью.

— Почему ты молчал? – спросил он, и голос его дрогнул.

Уджин сел за стол, закинув ногу на ногу, поправил очки и опустил взгляд на чашку, которую подала ему Сонджу, словно там крылось что-то из того, что ещё не случилось.

— Потому что от этого знания ничего не изменилось бы. – Уджин пожал плечами.