Книга Темные тропы, страница 118 – Джули Шэн

Кожа была бледнее, чем раньше, будто он слишком долго жил среди теней. Изнутри она отливала серебром, как если бы сквозь неё просачивался свет. Тёмные волосы спадали на лоб, но на кончиках будто мерцал пепел.

А глаза… Теперь это был не янтарь. Во взгляде Джуна царила ледяная серебряная глубина. И в этих глазах не было гнева, не было страсти – только тоска, такая, что в ней хотелось утонуть.

— Джун! – Хара бросилась к нему и обняла за шею, уткнувшись в её изгиб.

— Не верь им, – его голос почему-то звучал будто у неё в голове, но она чувствовала его прикосновения. – Никому не верь. Особенно мне.

Хара вздрогнула. Она отстранилась, пытаясь понять смысл его слов.

— Где мы?.. – прошептала она, найдя в себе силы заговорить.

Джун не ответил сразу.

— На границе. – Он обернулся через плечо, вглядываясь в темноту. – Ильгун открыл проход.

Джун посмотрел на неё, не мигая. Как будто каждый момент, что он был здесь, причинял ему боль. Его лицо – спокойное, слишком спокойное – казалось зеркалом, покрытым инеем. Но за этим льдом бурлило что-то дикое. Как поток под ледяной гладью реки: сверху – стекло, внутри – ярость.

Он сделал шаг. Один. И всё вокруг дрогнуло.

— Здесь нас видит тот, кто не должен был видеть тебя, – продолжил Джун. – Нужно выбираться.

Хара всмотрелась в его лицо, и ей захотелось коснуться его. Просто дотронуться – до щеки, до пальцев, до плеча. Убедиться, что он настоящий.

— Джун, ты…

— Я с тобой, – сказал он.

Она шагнула ближе, и пространство снова дрогнуло. Воздух стал тёплым, тяжёлым, как перед грозой. В глазах Джуна она увидела себя, но не ту, какой она была в Сеуле, не охотницу, а ту, что стоит на краю бездонной пропасти. Между мирами. Между светом и тьмой.

— Я боюсь, – выдохнула она.

Джун протянул руку и взял её ладонь, сжав крепче.

— Не верь никому, – повторил он. – Но если будешь верить себе, найдёшь выход. Ты всегда находишь. Потому что ты – это ты.

Мир дрогнул. Воздух сделался гуще, холоднее, дышать в нём стало так же трудно, как в горах. Пространство расслоилось, как старая бумага, промокшая от слёз: тёмные прожилки сползали по воздуху, вычерчивая трещины.

Из одной трещины медленно и как-то лениво появился Ильгун.

Тенью, которая обрела форму, он шёл, поправляя волосы и плащ. Его движения были мягкими, гибкими, угрожающими. Грациозное существо, которое точно знает, что сцена принадлежит ему. Он был красив. Пугающе красив: идеальные черты лица, без малейшего изъяна, кожа – фарфор. Изящные пальцы и длинные чёрные ногти, обещающие разорвать плоть до костей, если потребуется. Его фигура, высокая, растянутая, словно дым, что ещё не развеялся, воплощала в себе все облики живых и мёртвых: мужчина и женщина, старец и дитя, проклятый и святой. Он смотрел на неё глазами, в которых клубилась пустота, страх и обещание чего-то запретного.

— Вот вы где, – сказал он, и его голос отозвался звоном стекла. Чистый, ровный, пронзительный.

Но в этом голосе жила боль. Тонкая, холодная, как осколок под кожей.

Он не смотрел на Джуна. Джуна для него будто не существовало. Только Хара. Он смотрел на неё, будто мог читать её как открытую книгу.

— Теперь ты снова мечешься, дитя двух миров, – произнёс он так мягко, будто не был концентрированным древним злом во плоти. – Хочешь быть и на этой стороне, и на той. – Ильгун указал пальцем в одну сторону, потом в другую. – Но это значит быть никем.