Книга Темные тропы, страница 121 – Джули Шэн

— Ты ещё вернёшься ко мне. Когда поймёшь, что свет и тьма – лишь два крыла одной птицы.

Она держала Джуна за руку. И впервые в этом мире – выбирала сама.

Они побежали. В этом месте, где пространство было зыбким, как мокрая бумага, каждый шаг будто вяз в плотной дымке чужих воспоминаний. Мир вокруг не держал форму: образы всплывали и гасли, как отражения в воде, когда в неё бросали камни.

Слева – детский смех, который принадлежал Харе, но звучал чужим. Справа – голос отца, сухой, полный строгости и любви, что сопровождали её с детства. Над головой – шорох книг, перелистываемых ветром, хотя здесь не было ни библиотек, ни ветра. А потом – Дохён. Его голос. Его упрёки. Его страх. Его любовь, такая тяжёлая, такая цепкая.

Она различила даже свой собственный голос, будто он звучал рядом, и принадлежал той Харе, которой она уже не была: растерянной младшей сестрой, ведомой старшим братом.

Шаг. Ещё. Слова обретали форму, закручивались в тени-образы. Их с Дохёном мать, ставящая чаши супа на стол, её мокрые волосы, вонь чего-то палёного, грохот и металлический скрежет. Всё это вспыхивало и растворялось, как сны, которые нельзя удержать.

Хара споткнулась.

Её нога попала в вязкое пятно пустоты, и, пошатнувшись, она упала на колени. Руки врезались в нечто мягкое, словно в землю, но под пальцами ничего не было. Только холод. И одиночество.

Она затаила дыхание. Страх внутри стал похож на шар, раздувающийся под рёбрами.

«Я не знаю, кто я. Я не знаю, куда иду».

Джун оказался рядом, склонился, протянул руку, и её пальцы – несмотря на то, как тряслись, – всё же сомкнулись вокруг его ладони. Он поднял её аккуратно и медленно, и Хара не убрала руку. Но и не взглянула на него. В груди всё болело.

— Мы потерялись, – выдохнула она. Голос звучал глухо, надломлено. – И, кажется, я – тоже.

Джун не ответил. Он сел рядом, не слишком близко, не касаясь её, и просто был. Без приказов. И сейчас это точно было правдой.

Осень дышит тяжело, медленно, чувствуя свою скорую кончину. Лес окрашивается в красный, и листья, опадающие с древних скрипучих ветвей, кажутся тонкими лепестками времени. Они ложатся на землю бесшумно, точно кровь на старый мох, впитываясь в него.

Дохёну почти шестнадцать.

Он стоит между деревьями, худощавый, высокий для своих лет, с лицом, которое уже не принадлежит ребёнку, но ещё не принадлежит мужчине. В его руке кымганчжо. Лезвие его отливает ледяным светом в лучах угасающего солнца, но пальцы Дохёна дрожат от неуверенности.

Перед ним – фигура духа. Сложенная из белой бумаги, она насажена на сухую ветку. Глаза, нарисованные углём, смотрят осуждающе. Фигура не двигается. И в этой неподвижности таится что-то тревожное.

Позади, в полушаге, стоит отец. Он призвал духа и заключил его в этот сосуд, чтобы показать Дохёну кое-что новое.

— Разрежь, – говорит отец тихо и складывает руки на груди.

Дохён не двигается.

— Духи видят сердце. Будешь сомневаться – проиграешь, – добавляет отец, и в его голосе слышится многолетний опыт, острый, как клинок, с которым он прожил половину жизни.

Лес замирает. Даже ветер, кажется, затих, прислушиваясь.

Под ногой трескается ветка, когда Дохён делает шаг вперёд: кымганчжо дрожит в руке. Он смотрит в глаза бумажной фигуре и чувствует, как в груди колотится нечто дикое, первобытное. Но это не похоже на страх, скорее нежелание причинять боль, даже если это всего лишь какой-то низший дух. Дохён чувствует: фигура смотрит.