Книга Темные тропы, страница 122 – Джули Шэн

— Но… – шепчет он. – Он не нападает. Он просто смотрит.

Отец хмурится, когда Дохён украдкой оборачивается, чтобы взглянуть на него. Он подходит ближе и смотрит Дохёну в глаза. Отец наклоняется так близко, что в его взгляде видны уставшее небо и тень, которая живёт в его душе.

— Запомни, – говорит отец негромко, но слова его будто впиваются гвоздями в сердце Дохёна, – если когда-нибудь нужно будет выбирать между семьёй или миром, ты должен выбрать мир. – Отец не отводит взгляда. Дохён сглатывает. Его губы дрожат. – Потому что, если мир рухнет… – продолжает он, и голос его становится тише, – спасать уже будет некого.

Эти слова врезаются в душу, пропитывают нутро нестерпимой ядовитой правдой. Дохён медленно поворачивается к фигуре и сжимает кымганчжо. Вместилище духа не двигается, но в её молчаливом облике вдруг появляется что-то печальное, как у умирающего, просящего пощады и понимания.

Не успев сделать даже шаг, Дохён замирает: фигура вспыхивает сама. Белый лист дрожит, изгибается и в мгновение ока превращается в прах. Пепел медленно опускается на землю, а где-то в ветвях – где-то там, в гуще красных листьев – слышится детский плач.

Дохён иногда улавливал отголоски того плача, и даже спустя столько лет от этого воспоминания пробирал озноб. Пришлось тряхнуть головой, чтобы отогнать неприятные мысли. Дохён прислушался к размеренной тишине, которой был окутан дом Сонджу.

Он сидел в гостиной. В воздухе витал терпкий запах сушёных трав, горьковатый, обволакивающий, как вечерняя дымка над полями. Где-то за его спиной, ближе к входу, едва заметно тлело благовоние в бронзовой курильнице, и от него спиралью поднимался дым. Дохён сидел, выпрямив спину, ладони покоились на коленях, пальцы едва заметно подрагивали, и, хотя сам он казался снаружи спокойным, внутри всё было не так. В груди натянулось напряжение, как перед бурей: было душно, тихо, тяжело.

Напротив, у низкого стола, сидел Уджин, как всегда, невозмутимый, но сейчас какой-то особенно сосредоточенный. В его руках были чётки, и каждое движение пальцев сопровождалось тихим, почти невесомым «щёлк»: бусины, отполированные веками прикосновений, скользили одна за другой, отсчитывая время, которого оставалось всё меньше. Уджин молчал и просто сидел, глядя в окно. А за ним красные клёны колыхались под ветром, будто кто-то перебирал пальцами их ветви.

Молчание тянулось, и Дохён не знал, как прервать его. Он хотел спросить: «Что ты видишь?» – но не стал. Ответ, который можно было услышать, заведомо пугал.

Дохён отвёл взгляд и опустил его на свои руки. Кожа на костяшках была шершавая, в трещинах. Ещё ныла рана, полученная в драке с Джуном, по какой-то иронии судьбы тоже находившимся здесь, в доме Сонджу.

Стук очередной бусины заставил посмотреть на Уджина.

— Ты не собираешься ничего сказать? – голос Дохёна прозвучал глухо, но раздражённо.

Уджин не сразу ответил. Лишь посмотрел на него спокойно и пристально.

— А что бы ты хотел услышать? – наконец спросил он, и голос его был похож на голос старика, который видел смерть и жизнь и уже не боится ни того, ни другого.

Дохён отвёл взгляд.

— Что мы не опоздали, – сказал он. – Что ты знаешь, где она.

— Я знаю, – ответил Уджин. – И если Хара попытается разрушить печать, – он посмотрел на Дохёна поверх очков, – ты должен будешь остановить её.