Книга Темные тропы, страница 123 – Джули Шэн

Молчание, растянувшееся между ними, было тяжёлым, как свинец. Слова повисли в воздухе и опустились на сознание Дохёна пеплом. Уджин будто знал, о чём думал Дохён, и не упустил шанс напомнить о словах отца.

Дохён не вздрогнул, но сжал пальцы в кулаки.

— Я не смогу, – выдохнул он, сразу признавая поражение.

— Сможешь, – отозвался Уджин спокойно.

— Почему ты так уверен? – Дохён поднял на него взгляд.

Уджин посмотрел на него прямо. В глазах его не было света – только глубина. Чёрная, блестящая, как вода в колодце.

— Потому что в тебе течёт та же кровь, что и в ней. Ты сможешь помешать Ильгуну.

Дохён покачал головой.

— Как? Я не знаю, как остановить его.

Уджин помолчал, отсчитав несколько бусин, словно взвешивая что-то невидимое, и сказал:

— Ильгун – первородное зло, вобравшее в себя все худшие пороки людей. Его не убить просто так мечом, но есть один способ ослабить его, чтобы нанести решающий удар.

Дохён вскинул голову.

— И что нужно сделать?

Уджин протянул ладонь к коробке, что откуда-то оказалась рядом с ним, и открыл её. Внутри лежал старый потемневший свиток. На жёлтой бумаге были выведены чёрными чернилами изломанные символы, линии, уходящие в круги, круги – в слова. Символ кохонсы^[51] – «рассекающего ложь».

— Этот знак нужно нанести на тело Ильгуна, но не тушью. – Уджин поднял взгляд. – Кровью. Твоей.

— И что произойдёт? – прошептал Дохён.

— Он потеряет форму, станет тем, кем был до того, как начал носить маску и человеческий облик. В своём истинном обличье Ильгун будет уязвим.

Дохён тяжело выдохнул. Он чувствовал, как внутри снова поднимается то, что так часто терзало его – страх, невозможность выбора, ужас перед тем, что всё ложится на его плечи.

Он подался вперёд. Глаза его потемнели.

— А ты? – спросил он. – Ты божество, знаешь, как его убить. Почему ты сам не сделаешь это?

Уджин не отвёл взгляд, встретив вызов Дохёна. И в его глазах, в этой чёрной холодной глубине, отразилось нечто необъяснимое.

— Потому что забытые боги, – произнёс он, – не имеют права вмешиваться.

Дохён всматривался в лицо Уджина, пытаясь понять, где проходит граница между человеком, который работал на отца много лет, и древним божеством, наблюдавшим за гибелью империй и разрушением веры. Перед ним был тот же Уджин, что начищал в антикварной лавке фарфоровые чаши, но теперь его голосом говорило Время. И не было в нём ни жалости, ни ярости, а только сухое знание неизбежности.

За окном налетевший ветер сорвал с клёна пригоршню красных листьев, и они прильнули к стеклу, словно тоже слушая.

— Значит, ты просто наблюдаешь? – тихо спросил Дохён.

— Нет, не просто, – ответил Уджин. – Я поддерживаю равновесие, взвешиваю души на границе. Я провожаю тех, кто заблудился в темноте, и встречаю тех, кто нашёл путь. Я не караю, Дохён. Я не наказываю. Но я помню всё.

Он закрыл коробку с древним свитком и пододвинул её ближе к Дохёну. Дерево пахло старым дымом.

— Тогда скажи мне, – хрипло выговорил Дохён и устало потёр лицо. – Почему именно Хара? Почему я? Почему всё это на наших плечах?

— Потому что всё началось с вас, – просто сказал Уджин, пожав плечами. – Пэкхва не просто запечатала Колесо. Она отдала себя. Пожертвовала всем, чтобы завершить ритуал. И всё, что было связано с ней, замкнулось в петлю, которую нельзя просто так разорвать.