Книга Темные тропы, страница 132 – Джули Шэн

Ильгун дёрнулся.

Он – тот, кто не боялся смерти, кто пожирал души и ломал печати, – отступил на шаг. Его тело – крепкое, могучее – впервые содрогнулось.

Дохён, с трудом приподнявшись на локтях, смотрел на Сонджу, и в глазах его – впервые за долгое время – отразилась вера.

— Сонджу… – прошептал он. – Не смей умирать.

Она улыбнулась снова, стирая кровь с губ.

— Я не для того прожила свою жизнь, чтобы умереть от рук какого-то демона.

В этом момент по залу разнёсся чудовищный грохот, со сводов посыпалась мелкая крошка. Дохён смог перевернуться и встать на четвереньки. Он почувствовал какое-то движение, ауру, казалось, знакомую, но в то же время – абсолютно чуждую. Он поднял голову.

Сначала был свет. Тусклый, как отблеск луны на поверхности воды. Но с каждым мгновением он становился всё ярче. Словно мир наконец вспомнил, ради кого он сдерживал своё разрушение.

Хара медленно шагала в центр зала. Но она была другой.

На ней был белый ханбок. Ткань чхимы струилась, как дым. Ноги были босы, кожа сияла лёгким светом, будто в неё вплели лунный прах.

За ней – они.

Женщины, чьи имена давно стёрлись с каменных табличек. Мудан, которые держали в руках бубны, трясли зеркала и пели через смерть. Их лиц не было видно, но ощущение их силы давило на грудь. Тонкие тени двигались по кругу, повторяя древний танец. Голоса поднимались в воздух и сливались в единый гул, который невозможно было разобрать. У Дохёна дрожь прошла по телу. Та часть силы рода, что была в нём, отзывалась на зов.

Хара молчала, и в глазах её больше не было страха или слёз.

Ильгун застыл. Тот, кто разрушал врата, кто разрывал время, кто поглощал могущество тысяч душ, отступил. Тени вокруг него забились в предсмертной агонии.

— Ты… не должна была… – прохрипел он. Его голос был глухим от ужаса.

Хара остановилась перед ним и сказала негромко:

— Я то, что ты пробудил. Но не смог подчинить.

Её рука медленно поднялась. В ладони возникло пламя, наполненное силой рода, зазвучали голоса матерей, сестёр, жён, ушедших и тех, кто ещё придёт. И Дохён видел, как сотни мудан прикладывали свои руки к ладони его сестры.

Пламя вспыхнуло, усилившись стократно, ослепляя. И Хара бросилась на Ильгуна. Она ударила его во вспоротую Дохёном грудь, и демона охватил огонь. Его суть, сшитая изо лжи и украденных имён, затрещала, словно старый лак. Горело всё: все личины, которые он носил, все страхи, которыми он питался, всё, чем он пытался стать, чтобы избежать забвения.

Он закричал.

И крик этот сотряс каменный свод, раскроил время. Земля разверзлась под ним, и кровь, тьма, осколки душ и сломанных жизней, всё это хлынуло из него вниз, словно чёрное солнце, рухнувшее в расселину.

Хара стояла, не шелохнувшись, пока тень Ильгуна не исчезла. И только после этого по её щеке, словно знак того, что она всё ещё была человеком, скатилась слеза.

— Хара! – закричал Дохён хрипло, сорванным голосом, в который вложил оставшиеся силы.

Она медленно перевела на него взгляд. В нём была и тьма, и свет, и то, что рождается, когда соприкасаешься с вечным. Хара медленно подошла к нему.

— Что теперь? Что дальше, Дохён? – Она обмякла, сев на землю. – Ради чего всё это было?

— Нужно укрепить печать и выбираться! – выдохнул Дохён, дрожащими пальцами схватившись за подол юбки ханбока. – И жить. Жить, Хара, чтобы жертва Джуна не была напрасной.