Книга Небесная танцовщица. Книга четвёртая, страница 18 – Ната Лакомка

Завтра был такой же день. Потом ещё один, и ещё.

Дни, похожие друг на друга. Дни, наполненные лишь дыханием ветра, шелестом листвы, плеском воды. Присутствием любимого.

Пусть даже он редко заговаривает с ней, а спать предпочитает на голой земле, и проводит дни в молитвах, а не в любовных утехах.

Но в этом однообразии Анджали быстро научилась находить и радость, и удовольствие.

Теперь у Танду росла борода. И это было смешно и забавно. Ещё он готовил для неё целебную мазь, чтобы поскорее проходила опухоль и заживали ранки после пчелиных укусов. И когда Анджали поправилась, Танду не велел ей уходить из ашрама. Всё осталось по-прежнему. Словно они жили так много лет, вдалеке от богов, от людей и от нагов. И словно собирались жить так вечно.

А может, так и будет? Анджали слышала, что великие подвижники продлевают свою жизнь на сотни, на тысячи лет. Тогда хорошо было бы прожить рядом с Танду до конца своих дней и тихо умереть здесь, на берегу озера, чтобы переродиться к новой жизни и прийти в неё без памяти о прошлом.

Но в то же время Анджали понимала, что не хочет забывать. Было много горя, боли, слёз, но если забыть о них, то забудешь и о радости, что тоже была. Танду забыл… А она не хочет забывать. Но законы мироздания – они для всех…

— Мне надо сходить в деревню, – сказал однажды Танду, вместо того, чтобы принять асану спокойствия на камне и застыть, как изваяние, до вечера.

— Да, – только и ответила Анджали.

Не стала спрашивать – зачем он уходит, вернётся ли.

— Я вернусь к вечеру, – сказал он, хотя она ни о чём не спрашивала, и добавил, помедлив: – Не бойся, здесь с тобой ничего не случится.

— Да, – снова кивнула она.

И когда он ушёл, она села на камень, где всегда сидел он, и сидела так, под палящим солнцем, чувствуя себя причастной к Танду даже на расстоянии.

Анджали не слишком надеялась, что он вернётся. Более того, она почти убедила себя, что он ушёл навсегда.

Но Танду вернулся. К вечеру, как и обещал.

Принёс рис и горох, свежее молоко и масло, муку и горшочек янтарного, текучего мёда. И ещё кусочки тростникового сахара, бережно завёрнутые в лист. И ещё – гребень.

Костяной гребень, очень простой, без резьбы и украшений.

Анджали никогда такими не пользовалась. Её гребни были из черепахового панциря, самой искусной и тонкой работы, украшенные рубинами, изумрудами и золотом.

— Расчеши волосы, – сказал Танду, протягивая гребень на ладони. – Ты женщина. Женщинам не надо совершать подвигов подвижничества.

Вот тут она не выдержала и заплакала. Старалась не плакать, но слёзы текли из глаз. Почему они лились, Анджали сама не смогла бы объяснить. То ли от облегчения, что Танду не бросил её и вернулся. То ли оттого, что позаботился о ней, подумав даже о такой мелочи, как гребешок.

— Не плачь.

По голосу Анджали поняла, что ему неловко, и что он смущён. Поспешно вытерев слёзы ладонями, она взяла гребень, даже не поблагодарив, и ушла в тень, чтобы расчесать и распутать пряди.

Кто бы мог представить, что однажды прекраснейшая из апсар, возлюбленная Шакры, к чьим услугам были все виманы, для которой приносили горы драгоценностей и груды шёлковых тканей, будет разгуливать в одной набедренной повязке по солнцу, со сбившимися в колтуны волосами, умытая лишь холодной озёрной водой, без благовоний и молока, что подливают, чтобы кожа после купания стала мягкой. Теперь кожа Анджали цветом походила на шафран. И загар лёг неровно – темнее на руках, светлее на животе. Это было некрасиво. А уж что творилось с лицом… Хорошо, что здесь не было зеркала, чтобы посмотреть на себя.