Книга Милфа для генерала дракона, страница 86 – Кристина Юраш

И улыбалась.

Настоящей улыбкой. Не той, что для зеркала или для публики. А той, что идёт изнутри. Наверное, впервые после смерти Лотессы. Впервые за всё время, пока я была в этом доме, в этой войне, в этом горе.

Медведь смотрел на меня пуговичными глазами, и в них не было ни осуждения, ни жалости. Только молчаливое присутствие.

Я закрыла глаза на мгновение, вдыхая запах новой кареты и плюша. И подумала, что, может быть, не всё потеряно. Может быть, где-то там, в будущем, есть место для радости. Даже такой маленькой. Даже такой странной.

— Домой, — сказала я тихо.

— Слушаюсь, маркиза, — отозвался кучер с переднего сиденья. И в его голосе тоже звучало что-то новое. Что-то похожее на облегчение.

Дом меня встретил оживлением. Слуги тут же принялись таскать покупки в детскую. Только куклу я попросила отнести в свои покои.

— Осторожнее, не поцарапайте комод! Нет, эту коробку поставьте к стене! Лошадку — к окну, чтобы свет падал!

Я стояла посреди детской и дирижировала хаосом.

Слуги носили коробки, свёртки, пакеты, и комната менялась на глазах, словно кто-то стирал с неё невидимую плесень.

Два лакея, которые ещё вчера смотрели на меня с благоговейным ужасом, теперь улыбались, перетаскивая тяжёлого плюшевого медведя через порог. Даже обычно невозмутимый Грейвс стоял в дверях, сложив руки на груди, и в уголках его рта играла тень, которую можно было бы принять за улыбку, если бы дворецкие умели улыбаться.

Комната ожила.

На белом комоде, который ещё утром напоминал алтарь в пустой часовне, теперь сидел плюшевый медведь с пуговичными глазами.

На ковре замер деревянный поезд с крошечными вагонами. Возле кресла покачивалась лошадка на изогнутых полозьях — я сама проверила, как она скользит по дереву, и звук получился тёплым, ритмичным, похожим на биение сердца. На полках, до вчерашнего дня пустых и стерильных, выстроились книги с яркими картинками. А на стене, над колыбелью, теперь висел воздушный змей с длинным хвостом из красных лент.

Я сделала несколько шагов назад, споткнувшись об коробку с кубиками, и вдруг поняла: комната дышит. В ней появился цвет. Запах. Жизнь. Больше не гостиная, не часовня. Детская.

— Какая красота, — ахнула Джесса, остановившись в дверях с охапкой чистых пелёнок. Её простые серые глаза расширились, отражая пёстрое великолепие. Она прижала пелёнки к груди, словно защищая их от этого нашествия.

Я повернулась к ней и протянула руки.

В одной — небольшая деревянная лошадка, расписанная вручную, с гривой из настоящей нити. В другой — тряпичная кукла в ситцевом платье, сшитая так любовно, что даже глаза из бусин казались живыми.

— Это вашим детям.

Джесса испуганно замотала головой, отступая на полшага. Пелёнки в её руках зашуршали.

— Нет, госпожа... Я не могу...

— Берите.

— Но мне не полагается... Это же...

— Это приказ, Джесса, — произнесла я мягко, но так, как говорят женщины моего положения, когда отказ не принимается.

Она вдруг расплакалась. Тихо, беззвучно, как плачут люди, привыкшие не показывать слёз. Крупные капли покатились по её румяным щекам, оставляя влажные дорожки.

— Спасибо... — прошептала она, и голос её дрогнул так, что у меня внутри что-то болезненно сжалось.

— Передайте им, что это подарок. Не от маркизы. От человека, который знает, как тяжело растить детей. И как страшно их терять.