Книга Облик неизбежности, страница 39 – Виктория Павлова

— Не знаю, — печально ответила я. — Мои желания что-то значат?

Отца ответ привел в неистовство. Его ноздри раздулись, глаза потемнели.

— Конечно значат! — разозлился он. — Даже не смей думать иначе.

— Разве? — саркастично спросила я. Будто мало было неприятностей из-за способностей. — Я всего лишь препятствие, которое Виктор пытается устранить. Недоразумение, которого не должно существовать. Мне вообще все это не нужно.

Мой сарказм превратился в злые слезы.

— Виктор недостоин даже пыли под твоими ногами! Он всего лишь раб своего тщеславия. Каждый твой волос стоит больше, чем все его чванство! — Горячность отца удивила. Я, широко распахнув глаза, смотрела на него. — Тереза, твое появление на свет стало главным событием в моей жизни. Если бы я мог, то провел бы каждую минуту с тобой, оберегая и помогая. И ты должна понять, что все эти обстоятельства ничего не значат. Ты сама вершишь свою судьбу. Не грехи твоих родителей и не гордыня завистников, а ты сама отвечаешь за свои поступки и решения, сама выбираешь, кто ты.

Сердце бешено забилось, не в состоянии решить, бояться ему или радоваться. Человек передо мной пугал и вдохновлял одновременно. Пугал решимостью придать моей жизни смысл. Я же не видела в ней никакого смысла, только если…

Я заколебалась, но его искренность притягивала как магнит. Я несмело приблизилась к нему и положила руку на рукав пиджака. На меня тут же обрушились гнев и бессилие, растерянность и негодование. Я подождала, пока утихнет шквал.

— Выходит, с кем бы я ни осталась, этот человек будет в опасности? Значит, я не могу остаться с тобой?

Он вздрогнул, и сожаление об упущенных возможностях ударило неожиданно.

— Ты — все, что у меня есть, Тереза, — просто сказал он.

Потом мы гуляли по саду. Я больше не решалась на физическое прикосновение. Каждый раз он выплескивал на меня такое количество сильных эмоций, что я уже перестала различать границы своего «Я». Он расспрашивал о детстве: о местах, где я бывала, о книгах, которые читала. Только из-за его искреннего интереса я смогла выдавить из себя ответы. Он слушал молча и сосредоточенно, не оспаривая каждое слово, как делала Келли. Наверное, за пару часов я сказала больше, чем за всю жизнь.

В его вопросах не было и намека на способности. Все-таки он не в курсе. Я раздумывала, рассказать ли сразу или сначала попытаться увидеться с матерью.

Незаметно мы переместились в столовую. На улице начали сгущаться сумерки, и Грета накрыла ужин. Выходит, мы пропустили обед и даже не заметили. Во всяком случае я. Мне не сильно хотелось есть. Нервные встряски не способствовали аппетиту, поэтому я просто наблюдала за мужчиной напротив. Казалось, отец родился для того, чтобы вся эта суета и мелкие хлопоты, вроде смены блюд и наполнения бокала, проходили мимо, тогда как я дергалась всякий раз, как Грета приближалась к моей стороне стола.

Одно не давало покоя. Я подождала, пока Грета выйдет из комнаты.

— Я могу отказаться?

— Отказаться от чего? — он вскинул на меня взгляд, оторвавшись от тарелки, которую перед ним только что поставила Грета.

— От трона. Как ты.

Его лицо посуровело, он поджал губы.

— Можешь. Существует специальная процедура. В королевской резиденции в Холлертау собирается комиссия, где ты заявляешь о своем намерении, — рассказывая, он делал длинные паузы, будто говорил через силу. — Комиссия рассматривает положение дел, издает указ, а затем король подписывает его.