Книга Хозяйка по ошибке: замок и восемь сорванцов, страница 31 – Ли Ан

Дети набрасываются с визгом. Пока они делят сладости, Отто достает маленький сверток:

— Для вас. Для… для кухни.

Разворачиваю — нож. Маленький, изящный, с рукоятью из темного дерева. На лезвии выгравирована роза — тонкая работа, каждый лепесток виден.

— Отто, это слишком красивая вещь для кухни…

— Это полезная вещь. — Он смотрит куда-то в сторону, на горизонт. — Для работы. Сталь хорошая, долго прослужит.

Беру нож. Наши пальцы соприкасаются — его горячие, шершавые, мои холодные от волнения. На секунду он задерживает мою руку в своей. Потом отпускает, будто обжегся.

— Хорошей ярмарки, госпожа Клара.

Уходит быстрыми шагами. Я стою с ножом в руках, чувствуя, как горят щеки.

Он сделал его специально для меня. С розой — как та форма для выпечки.

Возвращаемся домой под вечер — усталые, но богатые. Дети пересчитывают монеты, спорят, что купим в следующий раз. Томас предлагает новые инструменты для кузницы, Марта — ткань для одежды, Тесса — сладости (все на неё смотрят с укоризной).

Укладываю детей, думаю о завтрашнем дне. Обычный вторник — может, починим забор в огороде, Томас говорил, что доски прогнили. Или переберем запасы в кладовой…

Но вторник оказывается совсем не обычным.

После полудня мы как раз месим тесто для хлеба — вся кухня в муке, она висит в воздухе белым туманом, оседает на ресницах. Тесса чихает, Лили хихикает, малыши лепят из теста человечков с кривыми руками и ногами.

БАМ! БАМ! БАМ!

Стук в ворота такой властный, что даже старые камни вздрагивают. Это не просто стук — это требование открыть.

Выхожу, на ходу отряхивая муку с рук — она липнет к влажным ладоням, превращается в тесто. У ворот стоит карета — черная, лакированная до зеркального блеска, с золотыми украшениями на дверцах. На боку — герб. Орел, держащий розу в когтях.

О нет. Семья Клары.

Из кареты выходит мужчина. Молодой, лет тридцати, высокий и тонкий, как борзая. Одет так, будто собрался на королевский прием — бархатный камзол винного цвета, белоснежные кружева на манжетах, сапоги начищены так, что в них можно бриться. Светлые волосы напомажены и уложены локонами, тонкие усики подкручены идеально симметрично.

— Кузина Клара, — голос у него высокомерный, тягучий, как патока. — Наконец-то я вас нашел в этой глуши.

Кузина? Черт, родственник. Но кто именно?

— Добрый день, — приседаю в реверансе, стараясь выиграть время. — Простите, дорога была долгой? Вы, должно быть, устали от путешествия.

— Не притворяйтесь, что не узнали меня, — он морщится, будто съел лимон. — Хотя после вашего… поступка, полагаю, вы предпочли бы забыть всю семью. Я Фридрих, ваш кузен. Неужели год разлуки стер меня из вашей памяти?

Фридрих. Запомнить — кузен Фридрих.

— Конечно, помню. Просто не ожидала увидеть вас здесь, в приюте.

Он оглядывает меня с головы до ног, и его идеально выщипанные брови взлетают вверх:

— Боже правый, Клара! Вы… вы вся в муке! Как какая-то кухарка! Как служанка!

— Я пекла хлеб. С детьми.

Теперь брови взлетают так высоко, что почти скрываются под напудренными локонами:

— Вы… готовите? Собственными руками? Клара, это же неприлично! Что сказал бы дядюшка!

Входит в дом, морщась от запаха дрожжевого теста и дыма из печи. Достает надушенный платок — от него разит розовым маслом так сильно, что хочется чихнуть — и прикладывает к носу.