Книга Любовь, страница 114 – Дино Буццати

Антонио переполнен гневом, яростью, ненавистью, азартом борьбы. Отчаянный и бурный ветер несет его на своих крыльях. Это – сама Жизнь; он этого не замечает, и тем не менее он никогда не переживал столько всего за несколько коротких часов. Разбитый, униженный, обманутый, преданный – и все же живой; идиот, простак, жалкий потешный тип, растоптанный юной вертихвосткой мужичонка – но до чего же живой! Сползая к краю пропасти, он яростно сопротивляется, цепляется даже и за соломинку; впервые за все время он отчаянно борется.

Он выходит из дома, едет в контору, на одном дыхании принимается за работу, обедает в компании друзей – уже много месяцев Антонио Дориго не был столь весел и уверен в себе. В половине двенадцатого он прощается с ними и вновь мчится к Лаиде домой – но ее там нет, не оставлено никаких следов, никаких сообщений.

Он роется в шкафу, раскладывает на кровати два письма: Марчелло и этого, как его там… К ним он присовокупляет записку от себя: «Выбор за тобой: не ночуй где попало; позволь мне приходить, когда я захочу – в любое время дня и ночи; не убегай куда-либо ночью без меня. Иначе дружба врозь».

В эту ночь он даже умудряется более-менее нормально поспать – возможно, это по милости выпитого виски. Так или эдак, это первая ночь, когда Антонио Дориго взял свое от сна. И утром он просыпается полным энергии – ему все по плечу, он взбешен, он одержим. Он покажет ей, где раки зимуют, этой дряни. Наконец-то он понял, как нужно обращаться с дамочками вроде Лаиды. Отвратительная девка, бессовестная девка, ни чести, ни совести, ей самое место – на панели в холодный день; и ведь она вернется туда все равно – выжатая, растерявшая красоту, больная всем, что только можно подцепить, и пусть она там вертит задом, под свист пьянчуг, борясь за жалкие пять тысяч лир.

Он снова мчится к Лаиде домой, оглядывается вокруг: ему хватило бы и пустяка, маленького знака. Но знака нет. Она не приходила сюда, не появлялась, и эти письма, что оставлены на кровати, лежат нетронутыми.

Он рвет свою первую записку, пишет вторую: «Теперь между нами все кончено по-настоящему. Надеюсь, мне не нужно объяснять причину? Ключи у консьержа – всего наилучшего. Прощай».

В спальне все еще лежат эти два письма. Оставить все как есть? Стыд, да и только. Он убирает их назад в конверты, отворяет шкаф, упрятывает их назад в коробку.

Но тут его снова охватывает желание узнать больше. Может быть, главный секрет хранится где-то тут же, неподалеку? Нет, оно того не стоит. Того, что он успел найти, вполне достаточно. Но руки сами тянутся, с ними не совладать. Ага, вот пластиковая папка с фотоснимками. На них – она. Какой она была? Где она бывала – и кто был с ней? Выпадает фото размером с почтовую открытку. На нем – девочка семи-восьми лет в неказистом платьице из чесучи, претендующем на фасонистость. Так странно ее видеть ребенком. Она – и ребенок. Может ли этот ребенок быть ей? Точно ли это Лаида?..

Фотография запечатлела фрагмент городской среды: часть тротуара и цокольную часть фасада какого-то длинного здания, протянувшегося в незримую перспективу. В стене, прямо над асфальтом, виден заделанный проем вентиляции подвала. Рядом – отчетливо выведенные белой краской указатели, типичные обозначения запасных выходов из бомбоубежищ времен войны. Очевидно, снимок старый, так как сейчас в Милане почти не встретить подобных напоминаний о войне. Камера расположена близко к ней, и девочка смотрит немного вверх, встречаясь взглядом с фотографом. Одета она в просторное шерстяное платье, в руках – крупная кукла или плюшевый медведь, толком не разобрать. Темные волосы собраны наверх и повязаны светлой лентой, но непослушные пряди все равно выбиваются тут и там. Лицо кругловатое, по-детски припухлое. Во взгляде, направленном в объектив, читается озорнинка – и наивная, и хитрая. Словно девочка задумала что-то сказать… Что же? Антонио хочет разгадать эту улыбку – в ней заключено точное, нежное и чистое выражение, – но ее суть остается загадочной, непознаваемой.