Книга Любовь, страница 127 – Дино Буццати

Он думает о себе как о маленьком гладком камешке, привязанном к веревочке и раскачивающемся все быстрее и быстрее – и раскачивает его ветер, осенняя буря, отчаяние, любовь. И, бешено раскачиваясь, он больше не осознавал, какой формы он был; он превратился в некий плавно движущийся круг.

Он был рыцарской лошадью, и в какой-то момент арена начала бешено вращаться вокруг него, все быстрее и быстрее, и подстегивать его стали Лаида, осень, отчаяние, любовь. Конь, кружившийся так быстро, потерял очертания коня – он превратился в трепещущую белую гирлянду, в полощущийся белый занавес с золотой бахромой. Он больше не был самим собой, став какой-то неведомой никому зверушкой или даже явлением, и на нем нельзя было удержаться, потому что он никого, кроме себя, более не слушался. Он сам несся сквозь этот шквал, и для него не существовало уже ничего, кроме Лаиды и ужасающей скорости, в чьих объятиях он даже не мог видеть мир вокруг. Вся остальная жизнь перестала существовать, ее больше не было, ее никогда не было, разум Антонио был полностью высосан из него из-за нее, из-за этой дикой скачки – и это было больно, это было ужасно; никогда еще он не менялся так быстро, никогда еще он не был таким живым.

Но теперь турнир остановлен, и камень, привязанный к шнурку, тоже остановлен, конь принял форму коня, а камень, привязанный к шнурку, висит неподвижно, и наконец-то можно разглядеть, что это всего лишь камень. Антонио больше не несет буря, Антонио остановился и снова стал Антонио, и он снова начинает видеть мир таким, каким мир являлся ему раньше.

Он оглядывается в ночи. Боже, что это за высокая темная башня нависает над ним? Старая башня, всегда спрятанная глубоко в его душе, с тех пор как Антонио был мальчиком. Совсем недавно, кружась в вихре, он умудрился совершенно забыть об этой ужасной башне – скорость вымела все мысли о ней из его сознания. Но как же можно забыть что-то настолько важное, самую важную вещь из всех? Теперь она снова рядом, такая же страшная и таинственная, как и всегда; теперь она будто бы даже чуть-чуть повыше, чуть-чуть поближе. Любовь заставила его совсем забыть о существовании смерти. Почти два года он ни разу не вспоминал о ней. Смерть была для него как миф – для него-то, человека, ныне пропитанного чувством смертности насквозь, до костей, до крови! Такова была сила любви – и вот теперь, ни с того ни с сего, громада смерти вновь воздвиглась перед ним. Ее тень накрыла дом, накрыла и район, и город, и весь мир – и стала медленно приближаться.

Но тем временем, глубоко спящая и не подозревающая о вреде, уже причиненном ею (равно как и о вреде, что только предстоит ей причинить), Лаида парит поверх моря крыш – над слуховыми оконцами, террасами и башнями Милана. Она – юное, крохотное, голое создание, нежное и светлое перышко, невесомая пылинка плоти – или все-таки души? – несущая в себе дражайшую, несбыточную мечту. Сквозь слои тумана розовые отблески уличных фонарей, все еще горящих, ласково освещают ее, заставляя сиять жалостью и тайной. Это ее час, пусть ей о том невдомек. Для Лаиды настал великий час жизни. Завтра, возможно, все будет так, как раньше, и она вновь посеет в себе зло и стыд. Но сейчас она на звездный миг вознеслась над всеми, она – самое прекрасное, самое драгоценное и важное, что только есть на свете. Но город спит, и улицы пусты, и никто – даже Антонио! – не поднял глаз, чтобы запечатлеть ее в этом блистательном, триумфальном мгновении.