Книга Любовь, страница 126 – Дино Буццати

Глядя на мужчин своего возраста, он всегда задавался одним вопросом, полностью осознанным лишь сейчас: с кем они занимаются любовью? Судя по их разговорам, их уверенности в себе, их скрытому презрению к девушкам легкого поведения, у них, должно быть, были миллионы доступных вариантов. Его особенно поражало то, что большинство мужчин, как только они встречали желанную женщину, рассматривали ее как добычу, а не как существо, подобное им самим, с миром интересов, желаний и забот, столь же важных, как у них самих. Для них женщина – просто тело, инструмент для наслаждения; они физически не могли воспринять ее как-то иначе, видели такое отношение чуть ли не долгом – и несказанно поражались, если по какому-нибудь совершенно невыносимому капризу женщина отказывала им. Именно убежденность в самих себе как в чем-то нужном женщинам придавала им силы и способствовала успеху. Для Антонио – всю свою жизнь знавшему лишь безразличие, и в редчайшие минуты, когда настроение «ах, была не была» овладевало им, утыкавшемуся лбом в стену, – самым удивительным казалось то, как сами женщины воспринимали эту неполноценность собственного статуса; как их вполне устраивала роль объектов. Да, их телами наслаждались часок-другой, но они будто были счастливы и даже горды тем, что ради этого ничтожного времени кто-то мог за ними подолгу ухаживать. Они же не могли не понимать, что похоть – единственное, что движет мужчиной; и едва похоть будет утолена – их выбросят, как ненужную ветошь! Получив от них то, что требовалось, мужчина, следуя древней и возмутительной традиции, будет презирать их… думать о них как о легкодоступных шлюхах. Антонио никогда не мог понять – и здесь его негодование смешалось с завистью, – почему же женщины готовы были молчаливо признать, что они принадлежат к низшей расе, и позволяют обращаться с собой, как с рабынями? Но, по крайней мере, теперь он прекрасно понимал, почему, когда особые обстоятельства нарушали обыденный уклад и мужчина влюблялся, а женщина, следовательно, заполучала власть, – почему для нее было так неизбежно и разумно заставить мужчину страдать, пусть даже ненадолго. Это была обоснованная плата за все те унижения, каким род мужской подвергал ее саму и всех, кто подобен ей, долгие века напролет.

Но разве не странен, не смешон тот факт, что эти мысли начали одолевать Дориго в, страшно подумать, пятьдесят лет? Он знал, что для большинства его сверстников это был отработанный чувственный пласт, – они более не задумывались о подобном, и если и занимались любовью, то не делали из этого проблему. А он – он никогда не принимал этих вещей всерьез. Он походил на человека, проходящего перед красивой витриной с равнодушным взглядом; осознание того, до чего прекрасные вещи были выставлены в ней, посещало его много после. Торопясь назад, он, конечно же, видел лишь опущенные шторки и выключенные лампочки. Он гордо прошествовал мимо, не принимая содержимого витрины всерьез, – и теперь платит за свою нерадивость сожалением, завистью, муками от того, что у него слишком мало времени впереди, одиночеством.

Напряжение спало, объявлено перемирие. Лежа на спине, со скрещенными у себя на груди руками, Лаида вкушает свой чистый сон. А Дориго сидит рядом с ней, гладя кончиками пальцев ее бедро – длинное, крепкое бедро балерины, оттанцевавшей все свои рок-н-роллы. Он гладит дерзкую ее ногу, сплетавшуюся с ногами множества других самцов. Теперь распутству конец… если, конечно, это было распутство; в этом он еще не разобрался. В его голове снова возникает идея, в течение многих месяцев вытесняемая его болезнью.