Книга Любовь, страница 14 – Дино Буццати

— Ты зашла в переулок, ведущий к той внутренней площади, и оттуда направилась в местечко, в народе именуемое Сторта.

— Я? В Сторту? – У нее это прозвучало как «в Стовту», с очаровательной миланской картавостью. – В хорошие же местечки ты меня отправляешь. Слава богу, я никогда в жизни не была в Сторте!

— А почему? Что там плохого?

— Что плохого? В Сторте нет никого, кроме воров, шлюх, сутенеров, всяких лузеров. Господи, что мне там делать!

— А кто такие лузеры?

— Неудачники. Опустившиеся на дно люди.

— Что ты знаешь о спуске на дно, дорогая?

— То же, что и любой другой человек. Что за допрос?

— Никакого допроса. Я и сам мало что знаю о Сторте.

— Вот и прекрасно. Заруби себе на носу – я в таких злачных местах не бываю. – Она будто даже слегка рассердилась.

— Прости. Мне просто показалось, что я тебя встречал неподалеку от Сторты.

— Это точно была не я. Наверное, какая-то похожая девка. Во что она была одета?

— Как будто я мог это запомнить! – На самом деле Антонио помнил очень хорошо.

— Что, по-твоему, я там делала? Шлялась?

— Почему ты так расстроилась? Что я такого ужасного сказал?

— Ничего. Просто помни, что со мной нельзя обсуждать определенные темы. Ясно, да? Все, значит – проехали. А теперь… – Она притянула его к себе, и их губы нашли друг друга.

Кем она была? Куда держала путь? Во что вкладывала надежды? Что толкало ее вести подобную жизнь? Такая свежая, такая живая, такая настоящая… Родись она в семье, подобной той, где произвели на свет Антонио, разве попала бы она в лапы к Эрмелине? Что за скорбное детство стояло у нее за плечами? А может, ею двигало просто остервенелое желание свободы, жажда бунта, тоска по красивым тряпкам, сладостное стремление унизиться, сойти насмарку, продать себя, отдаться чьим-то безымянным вожделениям, испытать сладость падения?

Пока Антонио одевался, погрузившись в то особое душевное состояние, тоскливо-безмятежное, что всегда приходит на смену выплеску чувств, он отдернул занавеску из муслина, защищавшую окно от нескромных взглядов, и выглянул наружу. Высоко, оказывается – а снаружи и не скажешь…

Внизу, под ним, простерся Милан, откуда Лаида была родом. Дома с балкончиками, снабженными кошачьими лазами, горшечные цветы, распустившиеся в разгаре мая, нижнее белье, свисающее с веревок, и голос молодой девушки, распевающей что-то без умолку; вот слышна ужасная ссора между ним и ей – в ход пошли такие слова, что и приводить их стыдно… Солнце освещает сад «знатного» дома, слегка согревая его желтоватые стены с гербами. Точильщик ножей и ножниц выкрикивает, бредя по улице, однообразный клич, медленно приближающийся, минует тротуары, и вот его уже след простыл – хотя, казалось бы, только-только прошел! Из-за поворота тут скрежещет трамвай, а хищный взгляд неприятного с виду бухгалтеришки упирается то и дело в затылок его только-только вступившей в совершеннолетие секретарши, и он, этот скользкий прохвост, хищно облизывается. Коммунальные дворы-колодцы блестят от дождя, как черное стекло. Граммофон, выставленный в окно седьмого этажа, предоставлен сам себе – и повторяет, заевший: «Та-а… та-а… та-а… та-а-а»; некому за беднягой присмотреть – уж лучше бы швырнули его, этакую бесполезную вещицу, об стенку над диваном! А в половине двенадцатого утра, после закрытия зернового рынка, придет синьор Марсильяни из Борготаро и спросит, куда подевалась «ну та, знаете, белобрысая такая…»