Книга Сводные. Против правил, страница 20 – Бэта Джейн

— А где... - я не закончила, застряв на полуслове, голос предательски дрогнул.

— Макар? — Виктор Лужков отложил газету, посмотрел на меня через стекла очков. В его взгляде не было ни капли беспокойства. — Он после ресторана так и не объявился.

Сердце странно сжалось, не то от облегчения, не то от новой волны боли. Значит, он даже не потрудился вернуться. Даже не подумал, что я могу волноваться? Я прикусила губу, глядя, как солнечный луч играет в моей чашке.

— Наверное, задержался у друзей, — беззаботно бросила мама, накладывая себе фруктов.

Да. Конечно. У «друзей», — я чуть не рассмеялась вслух. Но вместо этого просто подняла дрожащие пальцы к вискам, будто пытаясь удержать в голове хоть каплю здравого смысла. А за окном, в этом ослепительно ярком мире, щебетали птицы. Как ни в чём не бывало.

Лида

Я научилась жить по звукам этого дома, как узник учится жить по распорядку тюрьмы.

Семь утра — лёгкие, быстрые шаги горничных в коридоре. Они шуршали подолами униформы, перешёптывались между собой. Иногда замолкали, когда проходили мимо моей двери. Будто боялись разбудить. Будто знали, что я и так не сплю.

Восемь — глухой гул посуды с кухни, звон серебряных ложек о фарфор.

Девять — низкий, уверенный голос Виктора, доносящийся из кабинета. Он говорил по телефону, смеялся, что-то приказывал. Его голос был таким... нормальным. Как будто ничего не случилось. Как будто его сын не исчез.

Но никогда его шагов. Никогда его смеха.

Я ловила себя на том, что замираю у окна, когда во двор заезжает машина. Что сердце бешено колотится, когда в прихожей скрипит дверь. Что каждый раз, проходя мимо его комнаты, замедляю шаг, прислушиваюсь к тишине за дверью.

Однажды я услышала, как Виктор кричит на кого-то в кабинете. Не просто повышает голос, орал, так, что стёкла дрожали.

— Где мой сын? Его неделю уже нет!

Лёд пробежал по спине. Я прижала ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть, не выдать своего присутствия. Значит, он сбежал. Не просто исчез. Не задержался у «друзей». Он сбежал.

Я медленно сползла по стене, обхватив колени руками. В горле стоял ком, но слёз не было. Только пустота. Он выбрал исчезнуть, лишь бы не смотреть мне в глаза.

А я...

Я всё ещё ждала.

Как дура.

Как последняя дура, которая верит, что когда-нибудь эта дверь откроется, и он войдёт, и скажет. Но нет. Только тишина. Только скрип паркета под ногами горничной. Только эхо его отсутствия, разрывающее меня изнутри.

Луна плыла над садом, мягкая и размытая в майской влажности. Ее свет тонул в пышных кронах яблонь, превращая каждый лепесток в перламутровое пятнышко. Воздух был густым от аромата, сладкого, с горьковатой ноткой увядающих цветов. Я опустилась под яблоней. Ветви гнулись под тяжестью цвета. И я заплакала. Тихо. Глухо. Сжимая в руках опавшие лепестки, они были бархатистыми и чуть влажными, как мои щеки. Мое сердце все еще цеплялось за него. Оно билось в такт капелькам нектара, падающим с тычинок. Стучало в унисон с ночными жуками, бьющимися о фонари. Я ненавидела себя. За то, что в голове до сих пор звучит его смех, когда ветер срывает лепестки. За то, что все еще ловлю себя на мысли: «Вот сейчас за поворотом появится...»

За то, что не могу вырвать его из себя вместе с корнями, как выкорчевывают старые деревья.