Книга Сводные. Против правил, страница 80 – Бэта Джейн

Я сидела, сжимая в руках огромный букет. Шипы роз давили сквозь обертку, но я почти не чувствовала боли — лишь прохладу бархатных лепестков и ошеломляющую тяжесть происходящего. Воздух в гостиной загустел, стал вязким, как мед, и каждое движение в нем давалось с трудом. Я видела, как застыл Макар, его плечи напряглись, а взгляд стал острым и прозрачным, как отточенное лезвие. Он стоял, словно пружина, готовая в любой миг ринуться вперед, чтобы оградить меня от малейшей угрозы, даже если эта угроза — его собственный отец.

Виктор Лужков, словно прочитав эту молчаливую готовность к бою, сделал нечто совершенно немыслимое. Он, никогда не опускавший взгляд ни перед кем, медленно, с тихим стоном усталых суставов, опустился на одно колено прямо перед диваном. Прямо передо мной. Звук, с которым его дорогие, идеально отутюженные брюки коснулись ворса нашего ковра, прозвучал громче любого выстрела. У меня из груди вырвался короткий, сдавленный вздох — не страх, а шок от этого немого, но такого красноречивого унижения.

— Я не оправдываюсь, — его голос был низким и хриплым, каждое слово он выговаривал с усилием, будто вытаскивая из себя раскаленные угли. — Моя гордыня... моя слепота... они чуть не стоили мне всего. Сына. Вас. Моего внука. — Его взгляд, влажный и беззащитный, скользнул по моему животу, и что-то в моем сердце сжалось. — Когда Макар сказал, что этот негодяй посмел угрожать вам... во мне что-то переломилось окончательно. Я вдруг с ужасом понял, что все эти годы, все эти сделки, капиталы, империи... они — пыль. Ничто. По сравнению с... — Он с трудом поднял руку, и его жест, неуклюжий и трогательный, очертил в воздухе наше с Макаром пространство, наш хрупкий, только что отстроенный заново мир. — С этим.

Макар молчал. Я видела, как под кожей на его скулах играют желваки, как белеют его пальцы, сжатые в кулаки. Эта сцена давалась ему не легче, чем мне.

— Пап... — наконец сорвалось с его губ, и в этом слове, первом за столько месяцев, не было ни ледяного презрения, ни гнева.

Виктор кивнул, медленно и тяжело поднимаясь. Он стоял, вдруг показавшийся мне не могущественным титаном, а просто очень уставшим человеком.

— Мне ничего не нужно, — прошептал он, и в его голосе впервые зазвушала неподдельная, горькая искренность. — Ни вашего прощения, ни оправданий. Я просто... я хочу... — Он замолкал, подбирая слова, теряя их и снова находя. — Хочу иметь шанс. Всего один шанс. Снова научиться быть отцом. И... — его голос дрогнул, — и узнать, что значит быть дедом.

Он развернулся, чтобы уйти, и его спина, всегда такая прямая и надменная, сейчас сгорбилась под невидимым грузом всех его ошибок, всех потерянных лет.

— Виктор Петрович, — тихо позвала я, и собственный голос показался мне чужим.

Он замер, не оборачиваясь, но все его тело выражало вопрос.

— Останьтесь на ужин, — сказала я громче, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я... то есть мы... будем рады.

Макар резко повернулся ко мне. Его глаза, широко раскрытые, выражали чистейшее изумление. Он смотрел на меня, будто видел впервые, и в его взгляде медленно, как восход, проступало сначала понимание, а потом глубокая, безмерная благодарность, от которой у меня перехватило дыхание.

Виктор медленно обернулся. На его лице, обычно таком непроницаемом, бушевала буря эмоций растерянность, недоверие и такая робкая, почти детская надежда, что стало больно смотреть.