Книга Доктор Пышка для Героя, страница 36 – Ольга Дашкова

Один крик — короткий, резкий, настоящий. Именно тот звук, который производит человек не от

испуга, а намеренно, вкладывая в него все, что есть. Ладонь накрыла рот раньше, чем я успела

набрать воздух для второго.

Их было двое.

Первый держал крепко, профессионально, без лишних движений сзади. Именно так держат люди,

которые делали это много раз и знают, что борьба только тратит силы. Второй стоял напротив и

смотрел на меня.

Спокойные, деловые, совершенно пустые глаза над маской. Такие глаза я видела однажды у

пациента с диссоциативным расстройством. Только там за пустотой было что-то сломанное. Здесь

не было ничего. Просто работа.

— Тихо, — сказал второй. Негромко, без угрозы в голосе. Именно это было страшнее всего: он

не угрожал, он констатировал. — Идешь с нами, не шумишь, и все закончится быстро.

Я не шумела.

Не потому что испугалась, хотя испугалась, это было бы глупо отрицать, страх это нормальная

физиологическая реакция на угрозу жизни, я знаю это как врач и почувствовала это как

человек. Но шуметь было некому: архив пустой, толстые стены, лампа мигает. Крик уже был.

Либо услышали, либо нет.

Меня провели через техническую дверь в глубине архива, которую я за несколько лет работы не

замечала ни разу. За ней был короткий коридор и небольшое подсобное помещение, какие-то

трубы вдоль стен, старые ведра в углу, одна лампочка под потолком без плафона. Пахло

сыростью и металлом. Первый вошел следом, закрыл дверь.

— Ждем, — сказал второй. Снова без интонации, достал телефон.

Я стояла у стены и смотрела на них. Руки они не связали, видимо, сочли лишним. Правильно

сочли: куда я пойду отсюда. Первый встал у двери, второй набрал сообщение, убрал телефон в

карман халата.

Белые халаты, маски, они вошли как персонал, спокойно, в рабочее время, когда хозяйственные

ворота открыты для поставщиков. Кто-то подготовил это заранее. Кто-то знал расписание, знал

архив, знал, что здесь внизу редко бывают люди.

Информатор внутри. Эта мысль прошла быстро и четко, как хороший диагноз. Потом пришла

другая мысль. Совершенно не та, которая должна была прийти в такой ситуации.

Я подумала о Тимофее.

И разозлилась на себя за это немедленно и искренне. Меня держат в подвале двое людей с

пустыми глазами, а я думаю о мужчине, с которым неделю назад сказала, что все кончено. Это

клиническая картина, которую я сама себе поставила бы в другое время: острая эмоциональная

зависимость с элементами мазохизма.

Впрочем, выбирать было не из чего. Думать все равно надо о чем-нибудь. Итак, Тимофей.

Закрытые звонки, которые я видела три дня подряд. Его лицо, когда я входила не вовремя. Не

виноватое, не смущенное, а то особенное выражение человека, который знает больше, чем

говорит, и считает, что так правильно. Я тогда решила, что он скрывает от меня что-то

личное. Алину, другую женщину, что-то в этом роде.

Стоя у сырой стены с лампочкой без плафона над головой, я вдруг подумала: а что если нет.

Что если он знал об этих людях. Что если закрытые звонки были именно об этом.

Что если он молчал не потому что использовал меня и ему было все равно, а потому что думал,

что так меня защищает. Это была неудобная мысль. Потому что если это так, то я наговорила

ему лишнего.

Наговорила, развернулась и вышла с прямой спиной, очень довольная своей выдержкой. А он