Книга Девочка с фермы и мажор, страница 120 – Елена Твардовская

Они пошли через поле к лесу. Трава была высокой, ещё влажной от утренней росы, и Глеб чувствовал, как его новые кроссовки намокают. Ева шла впереди, легко, почти бежала, и её смех разлетался по полю, пугая птиц.

— Ты что, боишься, что он сбежит? — крикнул он, догоняя её.

— Он может передумать! — ответила она, не оборачиваясь. — Ежи своенравные. А этот особенно.

В лесу было прохладно и тихо. Солнце пробивалось сквозь кроны, и лучи его, золотые, длинные, падали на мох, на старые корни, на лесную подстилку, усыпанную прошлогодними листьями. Ева выбрала полянку на опушке, опустилась на корточки и открыла коробку.

— Ну, иди, — сказала она, заглядывая внутрь. — Свободен.

Ёж сидел, не двигаясь. Яблоко, которое она положила, было съедено наполовину, но сам он, казалось, не собирался покидать уютное убежище.

— Не хочет, — констатировал Глеб, стоя рядом.

— Ёжик, — Ева наклонилась ближе, — ты чего? Иди домой.

— Может, он считает твою комнату домом? — усмехнулся Глеб.

Ева не ответила. Она осторожно наклонила коробку, и ёж, почувствовав, что его убежище перестаёт быть безопасным, зашевелился, вылез на траву, огляделся. Посидел секунду, чихнул, повёл носом. Потом, не торопясь, важно, направился вглубь леса, к старым папоротникам и замшелым пням.

— Пока, ёжик, — сказала Ева, и в её голосе было что-то почти нежное. — Не попадайся больше.

— Как думаешь, он был бешеным? — спросила она, выпрямляясь и поворачиваясь к Глебу.

— Через две недели узнаем, — ответил он с самым серьёзным лицом.

— Дурак, — рассмеялась она, и её смех, звонкий, настоящий, разнёсся по лесу, — нет, серьёзно, почему он тогда чихал?

— От аллергии на лактозу.

Ева закатила глаза. Они пошли дальше. Лес был старым, с высокими соснами, которые уходили в небо, и с елями, которые росли внизу, в подлеске, создавая полумрак. Где-то стучал дятел, где-то шуршала белка, и воздух был таким чистым, что казалось, можно пить его, как воду.

— Смотри! — Ева вдруг остановилась, схватив Глеба за руку.

Он посмотрел, куда она указывала. У тропинки, в кустах, метался заяц. Он бился, пытаясь вырваться, и его глаз, чёрный, испуганный, смотрел на них с ужасом. Глеб пригляделся — лапа зайца попала в старый капкан, ржавый, давно забытый браконьерами.

— Освободи его, — сказала Ева, и её голос не допускал возражений.

— Я?

— Ну не я же! — она отступила на шаг. — Он меня укусит.

— А меня, значит, можно? — усмехнулся Глеб, уже опускаясь на корточки.

— Ты уже опытный, — напомнила она. — Почти.

Глеб вздохнул. Капкан был старым, пружина ослабла, но держала крепко. Он взялся за края, нажал, и заяц, почувствовав свободу, рванул прочь, оставив в траве клочок рыжей шерсти. Убежал, не оглядываясь. Видимо, дальнейшая помощь ему не понадобилась.

— Спасибо, — сказала Ева, глядя вслед.

— Ты мне? Или зайцу?

— И тебе тоже, — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, от чего он забыл, что хотел сказать.

Они пошли дальше. Говорили ни о чём и обо всём — о лесе, о том, как она любила здесь гулять в детстве, о том, что он никогда не был в настоящем лесу, только в парках и загородных резиденциях. Она смеялась над этим, он — над тем, как она уговаривала ежа выйти из коробки. И в этой лёгкости, в этой простоте было что-то, что делало их ближе, чем любые слова.