Книга Девочка с фермы и мажор, страница 146 – Елена Твардовская

Глеб вышел — в джинсах и футболке, с мокрыми после душа волосами. Он взглянул на тарелки, и его бровь поползла вверх.

— Что это? — спросил он, и в его голосе слышалось удивление, смешанное с лёгкой усмешкой.

— Завтрак, — ответила Ева, не глядя на него.

Она села за стол, взяла вилку, начала есть. Он сел напротив. Молча. Только звон вилок нарушал тишину.

— Какие планы на сегодня? — спросил он, когда больше не мог выдерживать тишину, и его голос был ровным, почти деловым.

— Твоя мама позвала меня в спа, — Ева подняла глаза, но смотрела куда-то мимо него, в окно. — А ты что будешь делать?

— Сходим куда-нибудь с Валерой, — он отодвинул пустую тарелку.

Ева вспомнила вчерашний вечер. Кусты. Марго и Валеру, целующихся с таким отчаянием, будто это был их последний день. Ей стало не по себе. Аппетит, которого и так было мало, пропал окончательно.

— Отлично, — она встала, унося свою тарелку в раковину. — Тогда я пойду, увидимся вечером.

— Стой, Ева, — он тоже встал, и его голос стал тише. — Давай нормально поговорим.

— О чём? — она замерла, но не обернулась.

— О том, что было вчера.

— А что было вчера? — она повернулась, и её лицо было спокойным, почти равнодушным.

— Мы целовались, — он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она боялась увидеть. — И было бы неплохо это обсудить.

— Это была просто игра, — перебила она, и её голос зазвенел, как натянутая струна. — Для всех мы помолвлены. Гости просили нас поцеловаться. И мы это сделали. Ничего больше. У нас с тобой сделка, помнишь? И вчера я на маленький шаг приблизилась к тому, чтобы выполнить главное условие: спасти свой клуб. И это всё, что мне нужно.

Она врала. Она знала, что врёт. И он знал. Но она не могла остановиться, потому что если бы сказала правду — если бы призналась, что этот поцелуй значил для неё больше, чем сделка, больше, чем клуб, больше, чем все слова на свете, — то рухнуло бы всё. Та стена, которую она строила годами. Та защита, которая помогала ей не чувствовать, не привязываться, не бояться потерять.

— Всего лишь сделка? — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Хочешь сказать, что для тебя всё это ничего не значит?

Она молчала. Внутри неё всё кипело — слова, которые она не могла произнести, чувства, которые она не умела называть. Почему он начал этот разговор? Почему сам не скажет прямо? Чего ждёт от неё? Она смотрела на него, и в её глазах была такая буря, что он, кажется, отступил на шаг.

— Что ты от меня хочешь, Глеб? — выдохнула она, и голос её дрожал. — Мы не должны сближаться. Максимум через месяц всё это закончится. А может, и раньше. Надеюсь, что раньше, потому что мне надоело играть. Я больше не могу. Мне сложно, потому что я...

— Что, ты? — спросил он, глядя ей в глаза, — что-то чувствуешь ко мне?

Он подошёл к ней ближе. Она замолчала. Слова застряли в горле, тяжёлые, как камни.

— Просто признайся, Ева, — сказал он, когда был уже совсем близко. Она смотрела в его карие глаза, которые казались совсем тёмными и, кажется, забыла, как дышать. Когда его губы почти коснулись её, она заставила произнести себя то, что совсем не хотела:

— Я ничего к тебе не чувствую, Смирнов.

Он выдохнул ей в губы нечто похожее, на усмешку, чтобы скрыть удар от того, как сильно ранили его эти слова. Почему она была такой упрямой? Это раздражало и манило одновременно.