Книга Девочка с фермы и мажор, страница 203 – Елена Твардовская

— Я вчера наговорил тебе лишнего. Прости.

— Ты был прав, — Ева не подняла головы. — Я соврала тебе. Скрывала помолвку. Не сказала про инвесторов. Ты был прав.

— Я был неправ, — покачал он головой. — Я был зол. Не на тебя. На себя. На то, что не могу... что вы с Сёмой живёте в этом клубе, который я не могу содержать. Что вы не знаете, что будет завтра. Что я...

Он замолчал, и его плечи опустились.

— Я боялся, что ты уйдёшь, — сказал он тихо. — Что бросишь всё это и уйдёшь. И я останусь один. С Сёмой. С долгами. С этой землёй, которую я не могу продать, но и не могу сохранить.

— Дедушка...

— Дай закончить, — он поднял руку, останавливая её. — Я никогда не говорил тебе этого. Но ты должна знать.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Я сделал одну ошибку в жизни, — сказал он. — Огромную. Я заставил твою мать отказаться от её мечты. Она хотела учиться в Париже, стать художницей. А я сказал: «Останься. Ты нужна здесь. Ты — лучшая наездница, у тебя будущее в спорте». И она осталась. Ради меня. Ради клуба.

Ева слушала, не дыша.

— А потом она упала с лошади, — продолжал дедушка, и его голос дрогнул. — Травма позвоночника. Год в больнице. Она так и не восстановилась до конца. И я винил себя. Каждый день. Каждый час. Думал: если бы я отпустил её тогда, в Париж, может быть, ничего бы этого не случилось. Может быть, она была бы жива.

— Дедушка, это не твоя вина, — Ева взяла его за руку.

— А потом случился пожар, — он не слышал её. — Я спас тебя и Сёму. А твои родители... я не успел. Я вытащил вас, хотел вернуться, но было уже поздно. Крыша рухнула.

Он замолчал, и в этой тишине было столько боли, что Ева не могла дышать.

— Я винил себя все эти годы, — сказал он. — И до сих пор виню. Но я не хочу, чтобы ты повторяла мою судьбу. Ты должна жить так, как хочешь ты. Не я, не Сёма, не этот клуб. Ты.

— Дедушка, — Ева обняла его, и он, старый, седой, вдруг показался ей таким хрупким, таким уставшим. — Я люблю тебя. И я люблю этот клуб. Это часть меня. Я не хочу от него отказываться. Но я и от Глеба отказываться не буду. Потому что я люблю его. По-настоящему.

— Я вижу, — дедушка погладил её по голове. — Как он на тебя смотрит... так смотрела твоя бабушка на меня. И я... я не хочу, чтобы ты повторяла мои ошибки.

— Я не повторю, — твёрдо сказала Ева. — Я обещаю.

Они сидели обнявшись, и Молния, будто чувствуя, что происходит что-то важное, тихо вздохнул и закрыл глаза.

— Ева! — в конюшню влетел Сёма. — Дедушка! Я вас обыскался!

Он подбежал и, не спрашивая, втиснулся в их объятие, маленький, большеухий, с взъерошенными волосами.

— Вы чего такие грустные? — спросил он, глядя на них снизу вверх.

— Не грустные, — улыбнулась Ева, вытирая глаза. — Просто... разговариваем.

— О чём?

— О том, как мы друг друга любим, — сказал дедушка, и Сёма, довольный, прижался к ним.

Они сидели втроём в конюшне, рядом с больным Молнией, и в этом было что-то такое, что нельзя было купить, нельзя было продать, нельзя было отнять. Семья. Дом. Крепость, которую не могли взять никакие долги, никакие кредиторы, никакие Смирновы.

— Всё будет хорошо, — сказал дедушка.

— Будет, — ответила Ева. — Я сделаю всё, чтобы так и было.

--

Глеб въехал в Москву, когда город уже засыпал, но в окнах бизнес-центра, где располагался офис отца, всё ещё горел свет. Он припарковался, поднялся на лифте и прошёл в приёмную, где секретарша — та самая Жанна с двумя сердечками — уже собиралась домой.