Книга Девочка с фермы и мажор, страница 5 – Елена Твардовская

Потому что он был из тех, для кого правила писала не университетская администрация, а папин кошелёк.

Ева смотрела, как профессор идёт рядом с Глебом, и не верила своим глазам. Андрей Сергеевич — тот самый, кто только что говорил ей о правилах, о беспечности, о том, что для бюджетниц сроки святы — сейчас лебезил перед этим парнем так, будто это он был профессором, а не наоборот. Он что-то говорил, улыбался, кивал, и в его позе не было и следа той непреклонности, с которой он отправил Еву на пересдачу.

Он торопливо открыл дверь аудитории — ту самую, которую только что так старательно закрыл — и пропустил Глеба вперёд.

Дверь закрылась за ними.

Ева стояла и смотрела на эту закрытую дверь. Чувство, которое поднялось в груди, нельзя было назвать обидой. Обида — это когда тебя несправедливо наказали, а ты смирился. Это было другое. Это была злость. Горячая, колючая, которая поднималась откуда-то из самого нутра и требовала выхода.

— Ева, не надо, — услышала она голос Аси. — Я знаю, что ты думаешь. Не надо.

— Ева…

— «Правила есть правила», да? — Она усмехнулась и её голубые глаза стали почти синими. — Для бюджетниц правила есть. А для Смирнова — семинар не такой важный, да?

— Ева, не надо, — повторила Ася, но в её голосе уже не было уверенности.

— Ну уж нет.

Ева расправила плечи. Подобрала сумку, которая сползла с плеча. И, не слушая подруги, которая что-то кричала ей вслед, решительно направилась к аудитории.

— Ева, пожалуйста! — Ася семенила за ней, пытаясь схватить за руку. — Не лезь! Ты только хуже сделаешь!

Но было поздно.

Ева толкнула дверь и вошла.

Аудитория встретила её полумраком. Шторы были задёрнуты, и только тонкие лучи майского солнца пробивались сквозь щели, освещая парты, стул преподавателя и две фигуры в центре.

Профессор сидел за столом, раскрыв журнал. Перед ним сидел Глеб. Он уже снял куртку, оставшись в чёрной футболке, и сейчас вальяжно расположился на стуле, закинув ногу на ногу. Солнечные очки по-прежнему были на нём, и Ева не видела его глаз, но была уверена — он улыбается. Эта наглая, расслабленная улыбка, от которой у неё всегда сводило скулы.

Глеб протягивал профессору зачётку. И Ева успела заметить, что между страниц аккуратно вложены купюры.

Она не видела, сколько именно. Но этого было достаточно.

— Извините, — сказала она громко, и её голос прозвучал в тишине аудитории как выстрел.

Профессор вздрогнул. Зачётка с купюрами скользнула в ящик стола быстрее, чем Ева успела моргнуть. Глеб повернул голову в её сторону. Очки чуть сползли по переносице, и на секунду она увидела его глаза — тёмные, насмешливые, с каким-то странным любопытством.

— Золотова? — Профессор привстал со стула. — Что вы делаете? Здесь идёт…

— Семинар? — перебила Ева. Она не повышала голос, но каждое слово было острым, как лезвие. — Для Смирнова? Или экзамен? Или, может быть, то и другое одновременно?

— Золотова, я вынужден попросить…

— А я вынуждена сказать, — она сделала шаг вперёд, и профессор непроизвольно отодвинулся, — что это несправедливо.

Она перевела взгляд на Глеба. Тот не двигался. Сидел, откинувшись на спинку стула, и наблюдал за ней с таким видом, будто смотрел интересный спектакль.

— Вы отправили меня на пересдачу, потому что я опоздала на пять минут, — сказала Ева, снова поворачиваясь к профессору. — На пять минут, Андрей Сергеевич. Я бежала, я просила, я готова отвечать прямо сейчас. Но вы сказали: «Правила есть правила». Вы сказали, что для бюджетницы опоздание — это беспечность. А для него? — Она кивнула в сторону Глеба. — Для него правила другие? Потому что у него папа спонсирует университет? Потому что он может положить в зачётку купюры и вы поставите ему автомат, даже не спросив ни одного вопроса?