Книга Развод. Милый, ты зря мне изменял, страница 37 – Елена Аргунова

— Да, Зоя? — говорит он громко, отчетливо. Намеренно. — Через час освобождаюсь. Жду. — Пауза. Он смотрит прямо в мои глаза, и в его взгляде — торжество, вызов. — Кстати, Георгия выписывают сегодня.

Зоя... и он? Уже?! Пока я тут... с этой... прилипчивой мымрой… Предательство. Новое. Острое.

Мир сужается до точки. Темнеет в глазах. Сердце колотится бешено, гулко в ушах. Начинаю трястись — мелко, беспомощно, как в лихорадке. Грудь сжимает тисками, воздуха не хватает.

— Гоша! Гоша, милый! Не слушай его! — Римма снова прилипает ко мне, обвивает руками, прижимает мою трясущуюся голову к своей костлявой груди. Ее шепот горячий, лихорадочный: — У тебя теперь есть я! Я! Зоя — прошлое! Она тебя предала! Мы будем счастливы! Я обещаю! Обещаю…

Ее слова тонут в гуле крови. Я закрываю глаза. Отвращение. Злоба. Бессилие. И ледяное понимание: эта сумасшедшая — мое единственное, жалкое пристанище. На сейчас. Перетерпеть. Надо перетерпеть. Пока не наберусь сил.

Холодный фужер минералки покрывается испариной у меня в пальцах. Запах свежесмолотого кофе и теплого круассана из кондитерской витрины смешивается с дорогим одеколоном отца — терпким.

Мы сидим в глубине зала кафе, за столиком у стены, заросшей декоративным мелким плющом. Отец методично листает меню, его пальцы с привычной властностью отстукивают по страницам.

А я нервничаю. Ждем.

— Он опаздывает? — Игнат не поднимает глаз от меню, голос ровный, но в нем — стальной крючок проверки.

— Нет, пап, — бормочу я, сглатывая комок в горле.

— А такое ощущение, что опаздывает.

И тут дверь распахивается. И входит он. Николай.

Он не просто входит — он заполняет пространство. Высокий, шире в плечах, чем я запомнила в больничном хаосе. Темно-серый костюм сидит безупречно, подчеркивая мощную линию спины, узкую талию. Белоснежная рубашка оттеняет легкую бледность кожи, резкие, словно высеченные резцом, черты лица.

Папа откладывает меню с мягким стуком. Его взгляд следит за каждым движением Николая: как он легко отклоняет предложение метрдотеля, как уверенным шагом идет между столиками, не задевая ни одного стула, как его взгляд на мгновение останавливается на отце, оценивающе, без подобострастия.

— Хм, — тихо выдыхает отец, не сводя с него глаз. — Пока все нравится. Николаша держится молодцом.

— Пап! — Шепот вырывается обжигающим. Щеки мгновенно вспыхивают. — Не называй его так!

Игнат поворачивает ко мне лицо. В его глазах — привычная, усталая снисходительность и... едва уловимая усмешка.

— Поздно, Зоинька. Я уже привык. Николаша он и есть Николаша. Для меня. Во такой я бессовестный старик.

Николай подходит к столику. Его тень падает на белую скатерть. Он протягивает руку папе. Твердое, уверенное рукопожатие. Не слишком длинное, не слишком короткое. Достойное.

— Николай Евгеньевич Волков, — представляется он, голос — тот самый, низкий баритон, способный заглушить любой хаос.

— Игнат Федорович, отец Зои, — отзывается отец, его пальцы на миг сжимаются чуть сильнее, проверяя хватку. Отпускает. — Не смущает присутствие престарелого отца? — Вопрос звучит легко, но стальной стержень в нем чувствуется.

Николай поворачивается, его взгляд мягко ложится на меня. В уголках глаз — те самые, резкие морщинки — теплеет.

— Ничуть, Игнат Федорович. Напротив, рад познакомиться. Был бы рад познакомиться и с матерью Зои.