Книга Фиктивный брак. Бриллиант напоказ, страница 26 – Ляля Либерман

Он на секунду замолчал.

— Это лучше не использовать в публичной коммуникации как ведущую тему.

Я посмотрела на него.

— Почему?

— Потому что сейчас лучше выстраивать мягкий, поддерживающий образ.

Поддерживающий образ. То есть не умная. Не ироничная. Не живая.

Поддерживающая.

— Понятно, — сказала я.

На деле мне было не понятно ничего. То есть всё было понятно, но именно поэтому неприятно.

Потом были формулировки.

— Если вас спросят, как вы познакомились, — сказал Марк, — безопаснее говорить: через общих знакомых.

— Но это неправда.

— Это корректная версия.

— Мы познакомились в кафе, потому что я была пьяна и позвала его танцевать. Это звучит не хуже.

— Это звучит рискованно.

— Для кого?

— Для репутационной конструкции.

Я чуть не рассмеялась.

Репутационная конструкция.

Я начинала подозревать, что в этих кругах человеческая речь давно умерла и её заменили набором стерильных выражений.

— Хорошо, — сказала я. — Через общих знакомых.

— Если вас спросят, как быстро развивались отношения, лучше использовать формулировку: мы быстро поняли, что совпадаем по важным внутренним вещам.

Я посмотрела на него.

— Это можно говорить с серьезным лицом?

— Желательно.

— Интересно.

— Также не стоит подробно комментировать детали свадьбы. Лучше подчеркнуть, что для вас обоих важнее не форма, а содержание.

Я кивнула.

— Это хотя бы частично правда.

Он отметил что-то в планшете.

Потом были правила поведения. Не официально. Никто не говорил: вот список запретов. Всё подавалось мягко. Почти заботливо. Лучше не перебивать Артура в публичных разговорах. Не употреблять резкие оценки. Не шутить о контракте. Не обсуждать бывшую невесту. Не отвечать эмоционально на провокационные вопросы. Лучше не публиковать ничего без согласования. Заранее согласовать фото, если я собираюсь выложить их в сеть.

Я слушала и чувствовала, как внутри поднимается медленное, вязкое раздражение. Не ярость. Её было бы проще пережить. А именно раздражение. То, которое возникает, когда тебя постепенно, почти нежно сдвигают с твоего места и ставят туда, где удобнее другим.

В какой-то момент я спросила:

— А что мне вообще можно?

Марк впервые немного задумался.

— Быть естественной. Но в корректной рамке.

Я посмотрела на него несколько секунд.

— Это самый тревожный ответ, который я слышала в жизни.

Он, кажется, не понял, шучу я или нет.

Потом был стилист.

Женщина лет тридцати пяти, невероятно собранная, пахнущая чем-то дорогим и прохладным. Она зашла ко мне в комнату как человек, который много раз видел чужие жизни в разной степени запущенности и умеет за полчаса придать им товарный вид.

Меня осмотрели очень вежливо.

Волосы.

Кожа.

Ногти.

Осанка.

Гардероб.

Моё лицо при этом старалось сохранить выражение тихого интеллектуального достоинства. Внутри же я поскуливала.

Именно так. Очень тихо.

Не вслух. Где-то в глубине.

Когда незнакомая женщина, рассматривая мои вещи, говорит «мило, но нам не подходит», начинаешь особенно остро ощущать хрупкость собственной личности.

— У вас хороший типаж, — радовалась она. — Его надо просто правильно подать.

Я стояла у зеркала и думала, что ещё немного — и мне начнут объяснять, под каким углом лучше дышать.

В итоге к вечеру у меня было три согласованных образа. Один — для интервью. Один — для клубного мероприятия. Один — для матча. Светлый брючный костюм, кремовое платье, неброские серьги, туфли, которые были удобными ровно настолько, чтобы не умереть сразу.